Кавказский предатель. (Не) Единственная - Элен Блио

такое, что кто разводится — непостоянный, доверять ему нельзя. Да, да, вот такое вот есть мнение. Как главы кланов к этому отнесутся? Тоже серьёзный вопрос.

Поэтому и живут многие, сохраняя брак. И закрывают глаза на измены. И мужу разрешают вторую жену взять.

Нет, развод в наши с Маликой планы точно не входил.

А вот что сейчас будет — не знаю…

Танцует, смотрит на меня… так смотрит…

Красавица моя.

Фарида что то шипит зло. Мать с другой стороны тоже недовольно фыркает.

— Закрыли рты обе. — шепчу зло, делая шаг к площадке, на которой выделывает фортели моя жена.

— Куда, Дамир?

— Не твоё дело, ты пока никто. Рот закрой.

Иду, а у самого сердце заходится, у горла где-то скачет.

Вижу глаза своей жены.

И снова в них разочарование.

И боль…

Вот она на середине. Подбородок гордо задрала. Руками взмахнула.

Черное платье. Алый платок. Алые губы.

Плавные движения.

Зал, кажется, не дышит.

Все только на неё смотрят.

Завидуют?

Негодуют?

Восхищаются?

Я вижу только её глаза.

И её боль.

Мысли её читаю:

Я буду танцевать и веселиться!

Я всем покажу, как я счастлива!

Руки летят, кружит ими, завораживает, цепляет.

Глаз не оторвать.

Никто и не отрывает.

Всё внимание гостей не на невесте, которая злобно в углу шипит, а на первой жене, которая танцует танец боли, танец страсти, танец полный эмоций.

Эмоции её жгут меня, опаляют.

Хочу быть рядом.

Хочу…

Музыка льётся, Малика танцует.

Величаво плывет по залу, лебёдушка моя.

А я смотрю, насмотреться не могу.

Так умеют только наши женщины танцевать.

Гордые горянки.

Статные. Смелые. Сильные.

Такие, которые растят самых сильных мужчин.

Такие, которые под стать этим мужчинам.

Мне под стать.

Только вот…

Под стать ли я ей? Если я…

Плывёт, плывёт моя птичка гордая, руками взмахивает, плечами подрагивает, зубы белые-белые, губки полные, которые так и хочется целовать.

За десять лет не прошло желание.

Не изменилось.

Присвоить хочу.

Подмять под себя.

Увидеть этот испуг в глазах, на мгновение, который тут же расплывается негой радостной, возбуждённой.

Войти, заполнить, наполнить собой.

Показать, кто хозяин, кто господин, кто владеет.

Только вот владею ли я?

Или она позволяет так думать?

Или даже не позволяет…

Ох, Малика…

Красивая.

Сочная.

Сладкая.

Но сладость твоя отравлена ядом нелюбви.

Горечь в ней горькая.

Почему так?

Почему не полюбила меня?

Почему?

Вижу в глазах её боль и гнев.

Знаю, что неправ, знаю…

А ты, Малика? Ты права?

Гости аплодируют ей, ритмично хлопают. Молодежь поддерживает рьяно.

Братья мои выходят — ох, получат у меня! Родной брат и кузены.

Гости бросают деньги — так у нас принято.

Много денег.

Гости у меня на свадьбе богатые.

Всё пятихатки кидают.

Ей.

Всё ей.

Не мне, с моей невестушкой драгоценной.

Первой жене.

За смелость её.

За то, что уважила…

Уважила!

Её ведь даже не пригласили, не предупредили, ничего не сказали.

Я ведь объяснял матери, что так нельзя!

А она упёрлась.

— Хочешь свадьбу испортить, сынок?

— Чем Малика испортит?

— Думаешь, твоя нахалка придет и будет сидеть смирно? Как бы не так.

— Она не нахалка, мама! Хватит!

Да, смирно сидеть тут никто не собирался.

Малишка танцует. Бабло летит дождём осенних листьев.

Поднос золотой появляется — бросают деньги туда.

Парни собирают с пола — всё на поднос, всё первой жене. Это закон. Никто себе ни купюры не возьмёт.

Всё ей.

Взмахивает руками, останавливается напротив меня, прищуривается, подмигивает…

Нахалка. Ох, точно нахалка…

Любимая.

Так остро чувствую её боль!

Нашу боль на двоих.

Завлекает меня.

Давай, муж, давай! Иди ко мне. Потанцуй со мной.

Я уважила тебя, уважь и ты меня.

И я выхожу. Выхожу к ней.

Сейчас я тебе всё скажу, ведьма моя, змея моя, звезда моя.

Любовь моя…

— Здравствуй… жена…

Глава 16

— А ну-ка стой, жена!

Говорит он грозно, вот только меня эта сталь в голосе не пугает нисколько.

Я сама заряжена!

Яростью своей заряжена!

Гневом и болью.

И я не позволю обращаться со мной как с вещью. И не позволю проявить неуважение.

Иду, чувствуя, как он бежит за мной.

А ему вслед кричит мать.

— Дамир! Куда! Стой! Дамир!

Как не стыдно? Как не стыдно ей? Я её почитала все эти годы. Уважала. Старалась всегда достойно принять, помочь, подарки дарила.

Всё!

Всё!!! Нет больше тихой, спокойной Малики, которая может и потерпеть.

Хотя, кого я обманываю? Я и раньше не особенно терпела.

Мать Дамира думала меня согнуть, сломать, прогнуть — не тут-то было!

Малика Арсинбаева и не гнётся, и не ломается! И Джиоева тоже.

— Малика, стой! — рычит за спиной мой муж, а я иду. Вперёд иду.

Моя машина так и стоит у входа. Сяду, заведу и уеду.

Всё потом.

Потом развод.

Потом все дела.

Детей отцу отдать? Как бы не так! За детей своих я загрызу!

— Малика!

Обгоняет меня, встаёт, смотрит так — молнии мечет, а я и сама хороша! Сама кого хочешь испепелю сейчас.

— Не стой на пути, Дамир. Пусти. Вернись на свадьбу, невеста тебя ждёт. Желанная.

— Подождёт. Я ещё с женой не разобрался.

— Неужели?

— Да!

— Десять лет у тебя Дамир было, чтобы разобраться. Теперь поздно.

— Ни хрена не поздно.

Хватает меня за локоть, тащит.

Деньги с подноса сыпятся, он кивает кому-то, чтобы собрали.

Думает, мне есть дело до этих денег?

Я женщина совсем не бедная, благодаря себе, и Умарову. Уж не за счёт этих подачек с его свадебки жить собираюсь.

— Пусти, Дамир. Не позорься еще больше.

— А я не позорюсь. Я со своей женой ухожу.

— Поздно вспомнил про жену.

— Я не забывал. Это жена моя про меня забыла, видимо.

Дамир меня подводит к внедорожнику — не моя машина, и не его вроде. Не знаю даже.

Дверь открывает, заталкивает меня на пассажирское сидение.

— Эй, что ты творишь? Никуда я с тобой не поеду!

— Поедешь, еще как!

Поднос этот несчастный, денежный, мне на колени плюхает, пристёгивает.

— Смирно сиди.

— Смирно? Еще чего! Пусти, сказала! С тобой я ехать не намерена!

— Мне связать тебя? Я свяжу! И кляп в рот получишь. Совсем от рук отбилась.

— Что?

Я собираюсь вырваться — не тут-то было!

Дверь закрывает, и на охрану машину ставит — мне не открыть, сам в это время обходит, снова открывает и на место водителя садится. А я выскочить не успеваю — опять дверь блокирует!

— Что ты творишь, Дамир?

— То, что