Лишняя дочь или шухер в монастыре. - Людмила Вовченко

Масло отдавало ореховой теплотой. Воск пах мёдом и чуть пылью. Зерно — сухо, терпко, успокаивающе. От тканей тянуло шерстью, льном, старой известью.Ливия чувствовала усталость не так, как в прежней жизни, но чувствовала. Юное тело было выносливее, зато жара и духота действовали на него сильнее. Из-под покрывала выбилась прядь волос и прилипла к виску. Пальцы были в пыли. На запястье осталась серая полоска от мешковины.И всё это почему-то не портило настроение.Работа всегда действовала на неё, как хороший пинок под зад судьбе.Во второй кладовой они нашли ткани.Тут Ливия насторожилась ещё сильнее.Сестра Фьора открывала сундуки один за другим. Скатерти, холсты, простое полотно, шерсть для зимних покрывал, ткань на рубахи, немного более дорогого сукна для облачений и ремонтных нужд. Всё лежало аккуратно. Слишком аккуратно.— Запись за ноябрь, — сказала Беатриче, сверяясь со свитком. — Четыре отреза белёного льна от синьоры д’Ардженто.Фьора достала два.Потом ещё один.Потом замерла.Ливия даже не взглянула на аббатису. Она смотрела только на руки Фьоры.Тонкие пальцы. Побледневшие костяшки.— Здесь три, — сказал Адриано.— Один, возможно, перенесли в швейную, — быстро ответила Фьора.— Возможно? — повторил он так спокойно, что это прозвучало страшнее крика.Фьора сглотнула.— Я проверю.— Проверите потом, — сказала Беатриче. — Сейчас мы отмечаем расхождение.Вот тут Ливия увидела, как у матушки Беатриче леденеет лицо. Не гнев. Что-то хуже. Подтверждение.Адриано ничего не сказал, только кивнул Ливии.— Пишите.Она развернула дощечку и быстро нацарапала заметку.«Лён — недостача одного отреза. Фьора отвечает слишком быстро».Последнее, конечно, не записала. Но мысленно пометила.В третьей кладовой, где держали травы и масла для лазарета, стало понятно ещё одно: кто бы ни запускал руку в хозяйство, он делал это не нагло, а умно. Не так, чтобы пустели сундуки. А так, чтобы уменьшение можно было прикрыть болезнями, подарками, нуждами бедных приходов, якобы испорченными запасами.Это раздражало Ливию почти лично.Она ненавидела такой тип воровства.Не «я украл и убежал», а «я тихо подъедал общее и прикрывался святым делом».Когда проверка закончилась, Беатриче велела Фьоре вернуться к своим обязанностям. Та поклонилась, не поднимая глаз, и ушла так аккуратно, будто шла по тонкому льду.Ливия смотрела ей вслед.— Она боится, — сказала тихо.— Да, — ответила Беатриче.— Но не сломается сразу.— Это я уже поняла.Адриано стоял у двери, скрестив руки на груди.— Вам обеим стоило бы говорить тише, если не хотите, чтобы весь монастырь знал, кого вы подозреваете.Ливия повернулась к нему.— А вы часто даёте непрошеные советы женщинам?— Только тем, которые собираются проиграть из-за излишней громкости.— О, — она прищурилась. — Значит, вы уже успели решить, что мы можем проиграть?— Я всегда предполагаю худшее. Это экономит время.— Какой мрачный подход к жизни.— Зато редко разочаровываюсь.— И часто радуетесь?— Это тоже экономит время.Ливия фыркнула.— Вы, синьор делла Ровере, похожи на человека, который в детстве вместо сказок ел уксус.Беатриче прикрыла глаза на миг.Адриано же посмотрел на Ливию так, будто примерял новую мысль.— А вы, сестра Ливия, похожи на человека, который в любом возрасте разговаривает так, словно уже один раз пережил конец света.У неё на долю мгновения сжалось внутри.Опасно близко.Но лицо не изменилось.— Всего лишь плохое воспитание, — ответила она легко.— Тогда ваше воспитание стоило бы изучить отдельно.— Боюсь, оно не уместится в ваши книги.Беатриче вмешалась прежде, чем спор снова начал искрить.— Достаточно. Нам нужно вернуться к бумагам.— Нам, — уточнил Адриано, — нужно ещё осмотреть швейную и лазарет.— После полуденной трапезы.— Хорошо.Он поклонился аббатисе. Потом посмотрел на Ливию.И это был не просто взгляд. Это было, чёрт бы его побрал, уже узнавание.Не симпатия. Не доверие. Но нечто вроде: «Я вижу, что ты не вписываешься. Вопрос — почему».Ливия ответила ему тем же.«Смотри, синьор. Только не перепутай меня с добычей».После складов её отправили помочь в швейную.Ливия решила, что это наказание.Через четверть часа поняла, что нет. Это пытка.Швейная оказалась длинной светлой комнатой с двумя узкими окнами, корзинами с лоскутами, пяльцами, мотками ниток, сложенными отрезами льна и сёстрами, которые умели молчать с таким осуждением, будто каждая из них лично подписала договор с терпением и теперь смотрела на грешный мир сверху вниз.Пахло здесь тканью, пылью, сухой лавандой, которую клали в сундуки, и чуть-чуть — женскими руками.Ливии вручили корзину с ветхими рубахами и велели распарывать старые швы, чтобы пустить ткань на детские повязки для лазарета.Она села у окна, взяла маленький ножичек и только успела мысленно выругаться, как напротив устроилась сестра Джулия.— Ты наказана? — тихо спросила та, не поднимая головы.— С чего ты взяла?— У тебя лицо такое, как у кота, которого посадили в корзину с розами.Ливия посмотрела на неё с уважением.— Хорошее сравнение.— Я умею, — невозмутимо сказала Джулия.Работа была кропотливая. Ливия терпеть не могла мелкую ручную возню. Её сильнее всего раздражало, что этот юный красивый организм, которым она теперь пользовалась, явно умел шить лучше прежней неё. Пальцы сами чувствовали ткань, нитку, край, поворот. Это было почти оскорбительно.За окном свет мягко ложился на пыль. Во дворе звенело ведро у колодца. Далеко слышались мужские голоса — видимо, у гостевого дома. Это сразу напомнило Ливии о том, что делла Ровере всё ещё здесь. Под боком. И, вероятно, тоже не обедает спокойно.— Ты на него смотрела, — вдруг сказала Джулия.Ливия подняла глаза.— На кого?— На проверяющего.— И что?— Ничего. Просто смотрела.Ливия разрезала нитку с таким достоинством, будто перерезала сплетне горло.— А весь монастырь, разумеется, не смотрел.— Весь смотрел. Но ты — иначе.— Иначе как?Джулия наконец подняла на неё свои тёмные глаза.— Не как девочка на красивого мужчину. Как человек на новую опасность.Ливия помолчала.Потом кивнула.— Умная ты, Джулия.— Я знаю.В другой части комнаты две старшие сестры тихо спорили о ширине новых повязок. Ещё одна послушница, румяная и курносая, украдкой косилась на Ливию, явно желая подслушать. Воздух стоял тёплый, ленивый. За окнами тянулся послеобеденный монастырский ритм.И всё же под этой ленью жила тревога. Её не смывали ни иглы, ни молитвы, ни запах лаванды.Ливия распарывала рубаху и думала о Фьоре, о льне, о свечах, о полке с пустым местом и о серых глазах, которые видели слишком много.Когда дверь швейной открылась и на пороге появилась сама матушка Беатриче, все головы поднялись разом.— Сестра Ливия, ко мне.Вот и всё.Даже швейная облегчённо выдохнула.В рабочей келье уже ждал Адриано.Он стоял у стола, рассматривая одну из книг, и в закатном свете, падавшем из окна, выглядел так, будто сошёл с какой-то особенно недоброй фрески о суде, воздаянии и красивых