Развод с императором. Лед истинности - Кристина Юрьевна Юраш

лица — бледного, остриженного, покрытого тонким инеем на висках. — Когда? Лет через пять? Или через десять, когда они снова отрастут до прежней длины? Когда императору будет не стыдно показать меня в зале. А пока что? Мне посидеть в своей комнате? Чтобы никто не видел «позорной ошибки императора»?

— Хорошо, — сдался Иаред, отдавая приказ в коридор сквозь сжатые зубы.

Я почувствовала себя совершенно бессердечной тварью. Если раньше моё сердце дрогнуло бы от его мольбы — сейчас оно просто физически не могло дрогнуть. Лёд сковал его до основания, превратив в камень, обвит хрустальной коркой.

И сейчас я хотела снова почувствовать боль. Хотела, чтобы оно снова чувствовало. Хоть что-то… Это чувство льда казалось мне странным, непонятным и пугающим.

Двое слуг бережно внесли моё любимое зеркало, в котором я когда-то любовалась своим отражением с распущенными волосами, струящимися по плечам, как река жидкого золота. Теперь оно висело на стене, холодное и безжалостное.

И теперь оно шептало: «Подойди, я покажу тебе правду!».

Я подошла, опустив глаза.

Мои пальцы коснулись шкатулки с расчёской и заколками. И только потом я подняла взгляд на отражение.

Мир качнулся.

Глава 31

Да, стража постаралась. Я выглядела как тифозная. Проплешины аж до кожи, кривые пряди, чудом уцелевшие после огромных ножниц палача. На виске — синяк от камня, на скуле — засохшая кровь. Но хуже всего было не это. Хуже была пустота в глазах — та самая, что говорила: души здесь больше нет.

Только оболочка, покрытая инеем.

Мне захотелось причинить ему боль. Не криком. Не слезами. А правдой. О, сейчас будет много правды! Я буду говорить правду! Только правду! Чтобы снова почувствовать боль…. Хотя бы боль. Я не говорю уже про всё остальное.

— Зеркало, зеркало на стене, — произнесла я, ведя пальцем по стеклу. — Я ль прекрасней всех в стране?

Я посмотрела на мужа. Как же ему больно это слышать. Но почему у меня в груди ничего не шевелится, глядя на его боль? Почему там всё еще пустота?

— Ммм, — произнесла я, трогая языком разбитую губу. Чуть соленая шероховатость на губе напомнила мне летящую в лицо ледышку. — Это мальчик бросил в меня кусок льда. С крыши… Обычно мама не разрешает ему бросаться в императриц льдом. Но при чем здесь мама, если ему разрешил это делать сам император! Император повыше мамы будет…

Он не издал ни звука. Но я видела: каждое моё слово вонзалось в него глубже, чем камни в мою плоть на площади. Потому что камни бросали чужие руки. А эти слова — его собственная вина.

— Ммм, как ты думаешь, Иаред, — произнесла я, открывая шкатулку. Мой голос прозвучал приторно-беззаботно, — какие заколочки лучше подойдут к этой роскошной прическе?

Дракон молчал. Он просто смотрел на меня, и я видела, как напряглась его челюсть — настолько, что под кожей снова проступила чешуя, тёмная и грубая, как кора обгоревшего дерева. Его пальцы сжались в кулаки так, что когти прорвали кожу. По ладоням потекли тонкие струйки крови, тёплой и алой на фоне моего ледяного отчаяния.

— Ты посмотри, какая красота… — произнесла я, проводя расчёской по тому, что осталось от волос. Дерево скребло по коже головы — не больно, а унизительно.

Каждый рывок напоминал ножницы в тронном зале, взгляды придворных, его молчание с трона.

— Наверное, всё-таки с рубинами… Кроваво-красными. Как та кровь, что я пролила на площади, чтобы показать всем — вон какой справедливый у нас император! Даже жену свою любименькую не пощадил! Закон превыше всего! Даже превыше любви и правды!

— Прекрати, — шёпотом взмолился он. Его голос сорвался — не от гнева, а от того, что внутри него что-то ломалось. Я слышала этот хруст. Он был похож на треск льда под ногами.

— Тебе не нравятся с рубинами? — спросила я, беря бриллиантовые шпильки. — Лучше бриллианты? Они ведь так похожи на слёзы… На те самые, что я плакала, когда оправдывалась перед тобой в этой комнате. Может, ты и прав…

Глава 32

Я приложила шпильку к коротенькой пряди.

— Знаешь, мой муж любил зарываться ночью в мои волосы, — заметила я, тряхнув головой.

От этого движения по щеке скользнула одна-единственная слеза — и тут же замёрзла на коже, превратившись в крошечную льдинку, острую, как осколок стекла.

— Я помню, как он целовал каждую прядь. Как его дыхание обжигало мне шею, когда он вдыхал запах моих волос…

Я смотрела на своё отражение, которое расплывалось не от слёз — от холода, подступающего к глазам.

— А теперь он может пойти и собрать с пола тронного зала всё, что осталось от моих волос. И зарываться в них. Без меня. Теперь — без меня, — произнесла я, а мои губы искривила улыбка.

— Давай… давай пока попробуем парик, — произнес он. — Тебе будет легче…

— Парик? — удивилась я, распахнув глаза. — Это так мило! Как же я сама такое не предложила! Чужие волосы делают вид на моей голове, что они есть… А я делаю вид, что есть у тебя.

Мои пальцы скользнули по столику, словно разглаживая его.

— Представляешь, выхожу я вот такая вот, — произнесла я, чувствуя, как лёд всё сильнее разрастается внутри. — А там в зале столько красавиц с роскошными волосами… Изысканные прически… И я… Во всей красе императорской любви…

— Я прикажу всем надеть парики. Если ты хочешь, я прикажу остричь всех, — резко, словно задыхаясь словами, произнес он.

И в его голосе отчаяние.

Отчаяние человека, которому не верят. Когда-то оно звучало и в моем голосе. В этой самой комнате. Стены помнят. Да, они помнят всё.

— И лица ты им тоже разобьешь? — насмешливо спросила я, прикасаясь к кровоподтеку на скуле.

Я прошла по комнате и встала на то самое место, где стояла, когда доказывала свою правоту. Я положила руку на холодный мрамор камина.

— Какой же ты глупый, — произнесла я, закрывая глаза. У меня вырвался смешок. — Я хочу, чтобы ты осознал…

— Я осознал… — произнес Иаред. И в голосе императора было не только страдание, но и уверенность.

— Это хорошо. Раз осознал, так теперь живи с этим, — пожала я плечами. — Обнимай и целуй