Ну какой же ты мерзавец! - Арина Арская

Это она сейчас захватывает моё тело. Это она делает шаг к удивлённому Демьяну. Это она сжимает кулаки до боли в суставах и чувствует, как по венам растекается чистая, незамутнённая, детская ярость

— Ах ты, говнюк такой, — прерывисто шепчу я.

Демьян хмурится. Он не понимает перемену моего настроения.

— А если... — мой голос срывается на сиплый шёпот. Я делаю ещё шаг. Теперь между нами меньше метра. — А если бы кто-то с твоей дочерью в школе поступал так, как поступал ты со мной?

Он молчит. Смотрит на меня. Его глаза темнеют, но я не могу остановиться

— А если бы твою дочь таскали за волосы? — прерывисто шепчу. — Если ей давали пощёчины? Плевали в лицо?

Я не замечаю, как оказываюсь вплотную к нему. Моё лицо запрокинуто, я смотрю в его карие глаза и вижу, как резко расширяются его зрачки.

— Ты думал о том, — выдыхаю я ему прямо в лицо, и мой голос дрожит от бешенства, — что в жизни твоей дочери мог быть урод, который получал кайф от её слёз?

— Я бы попросил тебя сейчас сбавить обороты, — глухо отвечает Демьян.

— А то что? — я даже от внезапной смелости привстаю на цыпочки, чтобы наши лица были ещё ближе друг к другу. — Опять схватишь за волосы, опять плюнешь в лицо?

— Горошкина, ты и сейчас совсем берегов не чувствуешь, да? — шепчет Демьян и моргает

А зрачки его продолжают расширяться

— Какие ещё берега я должна чувствовать?

— Такие, что мне уже не шешнадцать, Горошкина, — Демьян прищуривается, — и теперь я в курсе, что мне нужно от девочек

— А поконкретнее, Соколов? — я тоже перехожу на фамилию

— Совершу акт насильственного соития, Горошкина, — медленно проговаривает Демьян. — Поэтому медленно без лишних движений отошла от меня. Ты же потом в дурку попадёшь.

Я моргаю один раз, потом второй и медленно опускаюсь с цыпочек на пятки

— Радует, что с возрастом у тебя хоть немного начали работать мозги, — Демьян усмехается и, одёрнув манжеты рубашки, выходит из библиотеки

— Ты сдержался, — слышу тихий голос Дарьи за дверью

— Даша, я тебя очень прошу, — угрюмо отвечает ей Демьян, — не надо сейчас меня покусывать.

Шаги Демьяна затихают и в библиотеку заходит вальяжная Дарья

— Так вот какие у вас отношения были, — она расплывается в ехидной улыбке. — Садист и мазохистка?

Глава 25. Братья

* Демьян *

Я стою в коридоре, уперев лоб в холодную стену, и медленно выдыхаю через нос

Пульс барабанит в висках, а в штанах до сих пор давит так, что больно делать шаг

Проклятая Горошкина. В мои сорок шесть она опять смогла выбить из меня того дикого, бешеного пацана, который тридцать лет назад не мог справиться с собственным телом при одном её взгляде

Я слышу, как где-то на первом этаже орёт отец, требуя немедленно выкорчевать «эти чёртовы кусты и мерзкие деревья, в которых моя тупая жена опять потеряется»

Садовники что-то лепечут в ответ и не знают, как успокоить придурочного старика

Я отталкиваюсь от стены и одёргиваю ворот рубашки

— Дрянь! — рычу я себе под нос и толкаю тяжёлую дубовую дверь бильярдной

Моя рука сама собой, без всякого приказа от мозга, с размаху впечатывается в дверной косяк. Костяшки пальцев обжигает болью. Кожа на сгибах побелела, а потом начала наливаться красным

— Кто это тебя так завёл?

Я резко вскидываю голову

У окна, в тени тяжёлой бархатной серой портьеры , стоит Глеб. Он опирается плечом о массивный резной наличник и смотрит на меня

Глеб стоит неподвижно. На нём тёмно-синий костюм, который сидит идеально, подчёркивая широкие плечи и узкие бёдра. Девочки его любили за его аристократичную сдержанную статность, загадочную молчаливость и мрачный взгляд

Седины в его волосах меньше, чем у меня, только виски тронуты серебром

Смотрит на меня с каким-то мрачным, напряжённым любопытством

— Завали варежку, Глеб, — огрызаюсь я и прохожу к бильярдному столу

Нервно одёргиваю ворот рубашки. Пальцы всё ещё горят после удара о косяк, и я сжимаю и разжимаю кулак, разгоняя кровь

Глеб хмыкает

— Я эту фразу от тебя не слышал, — он прищуривается и улыбается левым уголком рта, — наверное, со школы

Я опираюсь руками о бортик бильярдного стола. Зелёное сукно перед глазами — ровное, без единой ворсинки. Не понимаю, зачем отцу бильярдная комната, когда он сам никогда не играл в бильярд

Я поднимаю взгляд на брата

Глеб не шевелится. Он всё так же стоит у окна, скрестив руки на груди, и щурится на меня в ожидании. В его позе чую глубокое и болезненное напряжение. Я чувствую его на уровне инстинктов, на уровне одной крови, текущей в наших жилах

Я почувствовал это ещё в офисе, когда привёл Горошкину и представил её как «нашу маму на вечер»

Мы давно научились вежливо игнорировать друг друга. Сдержанные приветственные кивки, дежурные вопросы о делах, редкие семейные ужины, где мы сидим по разные стороны стола и почти не разговариваем

Сегодня эта линия поведения нарушена. Глеб цепляется за меня. Он стоит и смотрит на меня, и в его взгляде вижу вызов и мужское желание поговорить по душам

Ведь мы братья. Ведь если у кого и искать поддержку, то только у родного человека, поэтому и я не ухожу. Мне ведь тоже сейчас важно хоть с кем-то поделиться своим безумием

Мы так себе друг для друга братья, но в редкие моменты мы всё же сталкиваемся на несколько минут, чтобы обменяться своими демонами. Это, конечно, может перерасти в драку, но… сейчас я готов и подраться

— Жену ты никогда не называл дрянью, — Глеб щурится сильнее. Морщинки в уголках его глаз становятся глубже, резче. — Да и для остальных женщин ты обычно используешь совсем другие слова

— Ну, раз у нас тут разговор зашёл о жёнах, — я растягиваю губы в улыбке, — то ты, похоже, тут от своей благоверной прячешься

В глазах Глеба пробегает тёмная искра. Он медленно моргает, и его челюсти сжимаются так, что на скулах проступают желваки

Я попал в самое яблочко