Ну какой же ты мерзавец! - Арина Арская

Демьян приближает своё лицо к лицу дочери. Алёна уже идёт красными пятнами. Гнев душит её, заставляет сжимать кулаки, но она не отступает. Смотрит на отца исподлобья, взглядом, полным детской обиды и взрослого упрямства

— Фыр-фыр-фыр, — шепчет Демьян, и его глаза сияют, — мой маленький злой ёжик

Мой маленький злой ёжик?!

Мой Демьян…

Тот Демьян, которого я знаю, никогда бы так не сказал! Да как такое возможно?! Что за раздвоение личности?!

— Ёжик? — едва слышно спрашиваю я.

Глава 24. Давно не "шешнадцать"

— Короче, я тут на час, а дальше я сваливаю, — Алёна разводит руки в стороны

— Ты, главное, дедушку обними, — отвечает Демьян. Кивает на меня. — Бабушку можно и не обнимать, так уж и быть

— Он меня сейчас пугает, — Алёна фыркает

— Не будь такой бессердечной

А потом он улыбается. Широко, по-отцовски, по-доброму. Морщинки в уголках его глаз становятся глубже, на щеках проступают едва заметные ямочки, а я никогда раньше их не видела.

Весь его облик матёрого, седого и опасного хищника вдруг преображается. Передо мной не чудовище, а любящий и терпеливый отец, готовый вынести любые капризы своей девочки

У меня чуть челюсть на пол не падает

Я смотрю на Демьяна и не узнаю его. Совсем. Будто кто-то сорвал маску и показал мне то, чего я никогда не должна была увидеть. То, что переворачивает всё моё представление о нём с ног на голову. То, от чего в груди разгорается глухая, жгучая, невыносимая обида

И ярость.

— А теперь обними и папулю… — Демьян с хитрой улыбкой протягивает руки к Алёне

— Да ты достал меня! — несдержанно и громко рявкает та.

С детским упрямством и капризами она отталкивает хохочущего Демьяна от себя.

В этот момент я ненавижу Демьяна

В этот момент я ненавижу его дочь, за то, что она и знать не знает, каким её папа может быть

А я зная. А я ведь тоже была девочкой…

Алёна разворачивается на носках своих чёрных балеток и зло шагает к дверям библиотеки. Её спина прямая, плечи расправлены, короткие волосы топорщатся на затылке. Она уже у двери, уже берётся за бронзовую ручку, но вдруг резко останавливается

Оглядывается на меня

В её серых глазах вспыхивает что-то сложное. Смесь любопытства, неприязни и детской боли

— Мы, кстати, с бабушкой друг друга недолюбливали, — говорит она ровно, почти безэмоционально

Я не могу сдержать тихого вопроса:

— Почему?

Алёна поджимает губы. Выдерживает зловещую паузу. Я вижу, как дёргается жилка на её шее, как пальцы сильнее сжимают дверную ручку

— Потому что я была, по её мнению, слишком громкой и грубой для девочки, — наконец отвечает она. Голос её дрожит от плохо скрываемой обиды. — Потому что не любила косы. Потому что не любила кукол. Потому что любила играть с мальчишками. Потому что лезла во взрослые разговоры

Она делает шаг ко мне. Всего один, но в этом движении столько гнева, столько накопившейся за годы боли, что я невольно отшатываюсь к спинке дивана

— Потому что я была неправильной девочкой! — рычит она

А потом вздрагивает. Моргает и осознаёт, что на диване в библиотеке сидит не её бабушка. Не та женщина, которая годами пыталась переделать её, втиснуть в рамки, сломать под себя. Она смотрит на постороннюю, чужую женщину

Алёна промаргивается. Проводит ладонью по своим коротким волосам, взъерошивая их ещё сильнее. Бурчит тихо:

— Это полный пипец…

Выходит из библиотеки, с силой захлопнув за собой тяжёлую дверь

Я несколько секунд смотрю на закрытую дверь.

А потом перевожу взгляд на Демьяна

Он стоит у окна. Свет закатного солнца падает на его лицо, очерчивает резкую линию челюсти, серебрит седину на висках, зажигает золотые искры в карих глазах. Я не узнаю этого человека

— Да, мама часто пыталась её воспитывать, — говорит Демьян, не глядя на меня. Его голос звучит задумчиво, почти меланхолично. Он прячет руки в карманы брюк и перекатывается с пяток на носки — туда-сюда, туда-сюда. — Поэтому ты за столом придумай, к чему прикопаться

Он делает паузу и поясняет:

— Ну, чтобы отец подхватил и тоже начал Алёнку воспитывать. Это для него будет отдельное удовольствие

Я не могу сдержать слов. Они вырываются из меня сами. Эта тихая, ошарашенная и полная недоверия фраза срывается с губ с отчаянным принятием:

— Ты её любишь

Демьян медленно поворачивает голову в мою сторону. Его бровь приподнимается в недоумении

— Конечно, люблю, — отвечает он так, будто это самая очевидная вещь в мире. — Она же моя дочь

Я настолько растеряна, что даже забываю закрыть рот. Так и сижу на диване, приоткрыв губы, и смотрю на него, не моргая. В моей голове не укладывается

Тот, кто годами унижал меня, кто доводил до истерик, кто плевал мне в лицо и давал пощёчины, кто заставлял стоять на коленях... Он способен на такую любовь? На такую нежность? На такое терпение?

— И она, конечно, этим пользуется, — добавляет Демьян недовольно и снова смотрит на дверь библиотеки, будто Алёна притаилась за ней и подслушивает. — Но… грань не переходит

— А что для тебя грань? — сглатываю я

— Влезть, например, в долги, — Демьян вновь смотрит на меня холодно и брезгливо, — быть воровкой, лгуньей или… — прищуривается, — заставить меня унижаться перед другими людьми. Мне ни за одного моего ребёнка не было стыдно, Горошкина, а вот тебе, вероятно, не раз приходилось краснеть за сына. И не раз ты унижалась. И ведь ты продолжаешь унижаться.

— Вот как? — выдыхаю я. — С сыном-то моим всё понятно, Демьян, и с тем, что я проиграла, как мать. Меня волнует сейчас другое

— И что же? Что тебя может сейчас волновать сильнее, чем сыночка-корзиночка?

Я медленно поднимаюсь с дивана. Ноги ватные, не слушаются. В висках шумит кровь. Я не могу себя контролировать.

Мной сейчас управляет не нынешняя я — Емельянова Виктория, вдова, мать, главный специалист делопроизводства.

Мной управляет… глупая, испуганная девятиклассница Горошкина Вика, которая в своё время натерпелась такого ужаса и говна от Демьяна, что ночами не спала, боялась идти в