Хорошая и Хулиган со стажем - Алика Бауэр

губы приобрели синеватый оттенок. Светлая рубашка на груди превратилась в лоскуты, из-под которых проступают красные, неглубокие, но оттого не менее жуткие полосы — следы когтей.

— Демьян! — падаю перед ним на колени, хлопая по щекам ладонями, которые сами трясутся. — Демьян, слышишь?

Его веки дрогнули. С трудом, но он отрыл глаза. Взгляд мутный. Через несколько секунд ему удается найти мое лицо и сфокусироваться на нем. Уголок его губ изогнулся в слабой усмешке.

— Не послушалась, значит, — голос хриплый. — Опять.

От этих слов внутри, проносится что-то теплое с привкусом облегчения и истерики. Фыркаю нервным смешком, почти рыданием, приподнимая его за голову.

— Не послушалась, — подтверждаю шепотом. — Идти сможешь?

Демьян кивает.

Нам удается подняться с третьей попытки. Он почти сразу валится на ближайшее дерево, прислоняется к нему лбом, дыша прерывисто и тяжело. Его взгляд падает вниз на мои ноги. На жалкие, промокшие насквозь кульки из разодранных пакетов, из-под которых топорщились заледеневшие полотенца.

Демьян просто качает головой. Ни слова. Но от этого меня пробивает крупная дрожь. Обхватываю себя холодными руками, пытаясь согреть хоть какой-нибудь кусочек своего тела.

И тогда он, все так же не говоря ни слова, с трудом начинает стягивать с себя свою плотную куртку и протягивает ее мне.

Когда тебе знаком такой холод, гордость тихонько молчит, трясясь где-то в сторонке. Быстро, с жадностью укутываюсь в тяжелую, теплую от его тела куртку.

Подставив Демьяну свое плечо, мы тихонько двинулись к дому, из которого я так отчаянно и легкомысленно бежала.

Шаг. Пауза. Еще шаг.

Его дыхание было хриплым свистом у моего уха, мои ноги в самодельной обуви скользили и цеплялись за каждый сугроб. Мы не разговаривали. Не было сил. В этот момент я только надеялась, что Демьян не потеряет сознание от боли, что его ноги вдруг резко не подведут, и мы вернемся с ним вместе.

* * *

Огонь из камина приятно ласкает кожу. Боже, никогда и ни за что больше я не променяю это тепло.

Смачиваю чистую марлю в тазу с теплой водой и осторожно, почти не дыша, промачиваю его грудь, что сегодня стала лоскутным полотном из порезов и запекшейся крови.

Мы не разговаривали. Слова застряли где-то в горле, отяжелевшие от усталости, обиды и того дикого ужаса, что мы недавно пережили. Молчание между нами росло, становясь слишком осязаемым.

За десяток метров от дома Демьяна действительно начали подводить ноги. Спасибо охраннику, выбежавшему навстречу. Если бы не он и не истеричные молитвы Галины Борисовны, мы бы остались ночевать в сугробе. Мне было стыдно перед ней. Я заставила эту добрую женщину так переживать.

Оказавшись у камина, я первым делом содрала с ног свои жалкие «ботинки» из пакетов и полотенец. Надолго запомню это мерзкое чувство мокрой, ледяной ткани. В пекло ее. Несколько минут просто сидела около огня и грела руки, потому что не могла пошевелить ни одним пальцем. Демьян лежал рядом на софе, укутанный в охапку одеял, принесенных Галиной Борисовной. Он не торопил меня, молча наблюдая, как я оттаиваю. Даже когда домоправительница принесла чемоданчик и, перекрестив нас в воздухе, удалилась, я не сразу нашла в себе силы приступить к делу.

Демьян резко втягивает воздух сквозь зубы. Его тело напрягается, когда прохожусь марлевой салфеткой, обильно пропитанной антисептиком по ранам. Они не глубокие. Просто чудо. Зашивать не придется, хотя я бы сейчас с радостью проткнула бы его иголками несколько десятков раз за то, что он сделал. Но увы и ах обойдемся повязками.

— Все, перестань! — он дергается, пытаясь отстраниться.

— Лежи и терпи, — сквозь зубы цежу, с каким-то почти садистским удовлетворением нажимая чуть сильнее.

Так тебе и надо.

— Это, знаешь ли… неприятно! — его голос звучит капризно.

— Может, мне еще тебе на ранку подуть? — язвительно бросаю, вспоминая, как на его бедре скрывался старый, затянувшийся шрам от пули. Интересно, он и тогда верещал как ребенок, или этот спектакль исключительно для меня?

Когда я снова прижимаю к ране салфетку, Демьян шипит, словно кипящий чайник, и его рука молниеносно перехватывает мое запястье, заставляя встретиться с ним взглядом.

— Если бы ты не убежала, ничего бы не случилось! — в его глазах полыхает та же ярость, что гнала его за мной в лес.

— Если бы ты не продал меня своим «друзьям», я бы не убежала! — попытаюсь выдернуть руку, но он держит крепко.

— Никому я тебя не продавал!

— Я слышала! — кричу, и голос дрожит от нахлынувших эмоций. — Слышала, как ты поставил меня на кон, как вещь! Ты хоть карты свои видел?

Демьян открывает рот, чтобы крикнуть что-то в ответ, но вдруг захлопывает его. Его взгляд становится пристальным, пронизывающим.

— Чтоб ты знала, я выиграл.

— И теперь мне надо сказать тебе «спасибо»?

— Было бы неплохо!

— Обойдешься! — швыряю окровавленную салфетку в таз. — С людьми так не поступают! Не используют, не играют на них в карты! Я думала… думала, что я тебе хоть немного дорога!

Последние слова срываются с губ слишком громко, слишком больно, слишком откровенно. Захлопывают рот, но уже поздно. Не могу выдержать его взгляда. Тяжелого, изучающего, проникающего в самую душу и ковыряющую ее маленькой чайной ложечкой.

Опускаюсь на пол, к чемоданчику, и начинаю лихорадочно собирать пузырьки, закручивать крышки, наводить бессмысленный порядок. Меня трясет. От слабости, от холода, который все еще сидит в костях, и от той бури чувств, что этот человек вызывает во мне. Злость, страх, обида и что-то еще, чему я боюсь дать название.

— Амалия, — его голос звучит тихо, на выдохе. — Я бы ни за что не отдал тебя Щукову.

Поднимаю на него глаза, ища на его лице тень лжи. Но ее нет. Только усталость, боль.

Взяв стерильную повязку, молча прикладываю ее к его груди. Мои пальцы, еще холодные, касаются горячей кожи.

— Спасибо, что не бросила в лесу, — говорит он мягко.

Пальцы замирают на секунду.

— Спасибо, что пришел за мной, — выдыхаю в ответ, не глядя на него.

Беру вторую повязку, проделывая ту же процедуру, но теперь мои движения медленнее, осторожнее. Чувствую, как Демьян смотрит на меня. На мои руки, скользящие по его коже, на мои пальцы, разглаживающие края повязки по исполосованной груди. Он больше не дергается, не шипит, хотя знаю, что ему все еще больно. Но он терпит.

— Если мы не заболеем, — нарушает приятную тишину его низкий голос, — я бы пригласил тебя на ужин.

— Если мы не заболеем, — отвечаю не торопясь, и уголки моих губ тянутся вверх, — я бы согласилась.