Запретный плод - Юлия Александровна Лавряшина

Она вскользь взглянула на Макса: его молодость била фонтаном. За километр видно, что она старше его на целое поколение… Дело не в количестве морщинок, их у нее не так уж и много. Но этого сияния, что исходило от Макса, в ней уже не было. Ее свет был приглушенным, хотя и теплым. Разная степень накала.

Это можно было сказать и о других парах, Ольга сразу выцепила их взглядом. Но те никого не смущали, ведь там все оказалось вполне традиционно: старше был мужчина. Это нормально, хотя и вопреки физиологии. Но это – не против потока. Не захлебнуться бы, пытаясь справиться с течением…

Угадав ее смятение, а, скорее поймав чей-то косой взгляд, Макс предложил:

– Мы можем сесть на веранде. Там сейчас никого нет. Нам даже пледы дадут, не замерзнем.

– С тобой невозможно замерзнуть, – шепнула она назло всем, кто следил за ними недобрыми взглядами. – В тебе кровь так и кипит.

Он широко улыбнулся и притянул ее, не стесняясь публики. Ольге показалось, что это Виктория Токарева с интересом взглянула на них из-за дальнего столика. Вроде бы и раньше слышала, что она здесь живет… Что ей подумалось? Приняла душой или отторгла без слов? Не подойдешь ведь, не спросишь… Да и нужно ли знать?

– Здесь, кстати, обалденная библиотека! Писательская. Бильярд есть. Можно погонять шары.

– Я тебя обыграю.

– Ты играешь в бильярд?

– Правда, давно не практиковалась. – Она сжала его руку. – Теперь будет с кем поиграть… Пойдем пока на веранду. Хоть воздухом подышим. Редко удается.

– Хорошо, что Михаэль не пошел с нами, – многозначительно заметил Макс. – Он – умный парень.

Устроившись вдвоем на белой, похожей на садовую, скамейке, укутавшись в яркий плед – один на двоих, – они раскрыли меню, украшенное подсолнухом. Прижались головами, пытаясь разобрать буквы, но дыхание уже сплелось, притянуло еще ближе. «Да плевать на всех! – отчаянно решила Ольга. – А сами они смогли бы отказаться от такой красоты?!» Губы у него оказались теплее, чем у нее, – и впрямь кровь кипит. Набраться от него этой скрытой энергии вулкана – кто запретит?

Ей показалось, что они целовались вечность. «Откуда такая нежность? И что с нею делать, отрок лукавый…» Не могла оторваться, впивалась в него снова и снова… Уже темнеть начало, когда Ольга попыталась опять углубиться в меню.

– Может, вернемся домой? – прошептал Макс, трогая губами ее мочку. – Ну его, этот обед.

Она отклонила голову, с силой потерла ухо, к которому вообще лучше было не прикасаться – оголенный нерв, так всю и пронзает насквозь.

– Я не хочу, чтоб ты умер от истощения. Стейк по-аргентински хочешь? Или гигантскую креветку?

Макс усмехнулся:

– Я не так прожорлив, как тебе показалось. Стейки у них тоже гигантские.

– Я возьму грибной суп, – решила Ольга. – Давно не ела супа.

– Дашь попробовать?

– Я покормлю тебя с ложечки…

Он заерзал:

– Скорей бы! Где официант?

Тот явился мгновенно, словно только и ждал, когда о нем вспомнят. Приучен к писательским причудам – и бровью не повел, посмотрев на них. «Но я продолжаю опасаться косого взгляда, – признала Ольга. – Что же – так и будет?»

Дожидаясь заказа, они играли, угадывая издали, чей портрет украшает зал. Ольга знала в лицо многих и даже цитировала по памяти стихи, Макс же с ходу узнал только Шукшина.

– А Пастернак? – возмутилась она. – Неужели ты его ни разу не видел?

– А это он? Я думал, он был…

– Красавец вроде тебя? Здесь же его музей, ты что, не был ни разу?

Он виновато вздохнул:

– Только собирался.

– В Ялте я каждый месяц приходила в домик Чехова, – вспомнилось ей. – Просто так. Воздухом его подышать.

Ревниво покосившись, Макс заметил:

– Ты влюбилась бы в него, если б он жил сейчас.

– Наверное, влюбилась бы, – согласилась она. – Чехов был потрясающе хорош в молодости.

– Верю на слово, – отозвался Макс. – Я видел его только стариком.

Ее обдало ожогом. Даже ушам жарко стало.

– Чехов не был стариком, – проговорила она с трудом. – Он умер в сорок четыре года. Он был моложе меня…

Макс испуганно встрепенулся, стиснул ее руку:

– Ты только не… Ну вот что я ляпнул! – От огорчения он стукнул себя по лбу. – Он же реально выглядел таким… чертовски уставшим от жизни, понимаешь? Я и забыл, сколько ему было лет. Тогда вообще все выглядели старше.

– Всё! – остановила Ольга. – Закрыли эту тему. Где же мой суп?

– Я люблю тебя, – неожиданно сказал он.

– Что?

Она почти со страхом вгляделась в его лицо, вдруг сделавшееся собранным и вместе с тем несчастным. Ей подумалось, что Макс тоже разглядел то, что для них все кончается сегодняшним днем. Но он упрямо повторил:

– Мне кажется, я люблю тебя. Я никому не говорил этого в первый же день… Не потому, что так не принято, или… несерьезно как-то. Я просто не чувствовал этого. Был уверен, что это вообще всё выдумки писателей и режиссеров. Но сейчас меня заполняет до макушки. Никаких сомнений, как бывает обычно. И не страшно ничуть.

– А мне страшно, – призналась она.

– Чего ты боишься? – Он нетерпеливо заглянул ей в глаза. – Что во мне откроется что-то… Что это оттолкнет тебя?

Сжав его горячие щеки, чуть уколовшие ладони, Ольга мотнула головой:

– Нет! Нет. Что в тебе может оттолкнуть? Я боюсь, что мы с тобой не сможем вписаться в эту действительность. – Ее рука описала круг, объяла мир, наблюдавший за ними настороженно.

– Тебя пугает пресловутое общественное мнение? – Он демонстративно фыркнул. – Я думал, артисты более… независимы.

Она вздохнула:

– Мы-то как раз самые зависимые. От режиссеров, от публики, от критиков – ото всех! Любого из нас так легко превратить в ничто…

– Этот ресторан, кстати, открыл Иван Панфилов, – вдруг вспомнил Макс.

– Серьезно? Сын Панфилова и Чуриковой? Я не знала. Теперь многие артисты открывают свои ресторанчики. Збруев, Вертинская… А еще чаще их дети, у которых имена родителей – щитом. Не будем называть имена.

– В Москве их и так все знают. Странно, что ты ни разу не была здесь.

– Я вообще редко выбираюсь из города. Если только на гастроли.

– Или в Париж. – Он сделал паузу. – Так ты летишь к нему?

– Ты говоришь о нем, как о другом мужчине в моей жизни! А он – мой сын.

Опять этот взгляд брошенного добермана:

– Не улетай.

– Я же только на пару дней. И потом у нас еще завтра целый день… А послезавтра открывается фестиваль «Божоле». Как можно это пропустить?!

Он задохнулся, как от удара в солнечное сплетение.

– Да я шучу! – испугалась Ольга. – Не ради вина же я туда лечу!

– Мы можем купить его и здесь. Устроим фестиваль прямо у меня дома. Или у тебя. Как ты захочешь.

– Я не уверена, что в Москве продается настоящее «Божоле»…

Дело конечно же было не в этом. А в ее слабенькой надежде развеять это наваждение по имени Макс другим, многовековым, – Парижем. Этот город одурманивал ее, пьянил, она готова была бегать по его улицам, впитывая запахи, говор, обрывки мелодий, аромат любви и грусти. Один знакомый поэт назвал Париж серой розой, распускающейся под дождем. Сейчас Ольге хотелось до крови уколоться ее шипами, чтобы прийти в себя. В ту себя,