Невеста по контракту для медведя - Вик Арис

Глава 10

Первые два дня в Корее я прожила так, будто меня кто-то взял за шиворот и просто перенес в другую реальность, не спросив, готова ли я к такому повороту событий. Я почти не помнила, что ела, спала ли вообще, сколько раз говорила с врачами, сколько подписывала бумаг и сколько раз за этот бесконечный, белый, пахнущий лекарствами день успела мысленно развалиться на части и снова собрать себя обратно. Все держалось на одном — мама жива, мама здесь, мама под наблюдением, все будет хорошо. Все остальное казалось второстепенным. И только к вечеру второго дня, когда ее состояние стало ровнее, когда лицо у врачей перестало быть таким хмурым, когда меня наконец уговорили лечь хоть на пару часов, я поняла еще одну вещь, не такую страшную, но от этого не менее важную.

Мне его не хватает.

Не просто как человека, который умеет решать проблемы, разговаривать с врачами таким тоном, после которого они мгновенно начинают работать быстрее, и доставать из воздуха частные самолеты, клиники и связи в министерстве. Не только как мужчины, на которого в критический момент можно опереться так, будто он и правда способен удержать весь мир, пока ты плачешь ему в рубашку. Мне не хватало именно его. Его голоса. Его спокойного, низкого «Полина». Его ладони на моей спине. Его присутствия рядом, от которого у меня, как выяснилось, внутри все собиралось в одно целое и переставало расползаться по швам.

Я лежала на диване, поджав ноги, слушала, как мама ровно дышит, и впервые за последние сутки позволила себе выдохнуть не рвано, а легко, свободно.

И вот в эту самую секунду мне захотелось написать ему. Просто взять телефон и рассказать Артемию, что пока все спокойно, что маме лучше, что я сама еще живая и даже, кажется, впервые за долгое время не в состоянии паники.

Я долго смотрела на экран, как будто от того, насколько правильно я подберу слова, зависело что-то очень важное. А потом все же написала:

— У нас все хорошо. Маму перевели в хорошую палату, врачи говорят, что состояние стабильное. Я наконец-то немного выдохнула. И, да, я все-таки поела.

Ответ пришел моментально.

— Я рад за последнее не меньше, чем за первое. Ты сама как? Только честно.

Я улыбнулась раньше, чем успела это осознать. Вот ведь. Вокруг другой язык, другая страна, чужая клиника, мама после капельниц, я в мятой одежде, голова гудит от усталости, а он все равно умудряется звучать так, будто мы продолжаем разговор, начатый где-то на его кухне, и просто на минуту отвлеклись.

— Честно? Очень устала. Очень боюсь. Но уже не чувствую, что у меня земля уходит из-под ног. Это, оказывается, огромная разница.

— Я бы очень хотел сейчас оказаться рядом, и заставить тебя лечь и поспать хотя бы часов шесть.

Я медленно перечитала это сообщение. Потом еще раз.

— Ты опять все хочешь решить за меня.

— Нет. Я просто очень хорошо представляю, как ты выглядишь сейчас, когда держишься из последних сил и всем рассказываешь, что у тебя все нормально.

— И как же я выгляжу?

— Упрямо. Красивая, но бледная. И такая, что мне хочется забрать тебя оттуда хотя бы на час.

Я уставилась на экран, потом перевела взгляд на маму, потом снова на телефон. И впервые за долгое время у меня появилось это странное ощущение не просто тепла, а чего-то мягкого, почти болезненного, что расправляется внутри и становится слишком большим, чтобы дальше притворяться, будто его нет.

Я написала ему:

— Ты сейчас говоришь вещи, после которых приличным девушкам полагается краснеть.

Он ответил:

— Ты покраснела?

— Нет.

— Значит, недостаточно стараюсь.

Я тихо фыркнула, и улыбнулась.

С этого вечера мы начали переписываться постоянно. Не каждую минуту конечно, но намного чаще и больше чем раньше. Я просыпалась и видела его короткое «Как прошла ночь?» или «Ты поела?». Я писала ему после утреннего обхода, он отвечал, даже если был на совещании или в машине. Если я слишком долго молчала, он не обрушивал на меня истерику из десяти сообщений подряд, но обязательно присылал одно, очень спокойное и очень раздражающе точное:

— Ты занята или опять решила геройствовать в одиночку?

И я, закатывая глаза, отвечала:

— Занята.

— Хорошо. Как освободишься — напиши.

Это была не слежка. Не контроль. Не та неприятная, липкая форма внимания, от которой хочется спрятаться. Это было что-то другое. Он будто просто держал меня в поле зрения, чтобы не потерять.

Через несколько дней мы начали звонить друг другу. Сначала по делу. Потом уже не только по делу. Иногда я звонила сама, потому что вечером вдруг становилось особенно грустно, а у него голос был таким, от которого грусть отступала. Иногда он звонил просто, чтобы услышать, как прошел день, и я, сначала отвечала ему сухо и по делу, но постепенно стала рассказывать ему все. Про переводчицу, которая все время говорила очень бодро, про маму, которая, придя в себя окончательно, первым делом спросила, не поседела ли я от нервов. Про корейскую еду, к которой я относилась с уважением, но без особого доверия. Про то, что одна медсестра здесь напоминает мне школьную учительницу химии, только она ее добрая версия.

Он слушал очень внимательно. Не переводил разговор на себя. Просто слушал. Иногда смеялся. Иногда задавал вопросы. Иногда говорил что-то такое простое, от чего я потом еще полчаса сидела и смотрела на телефон с глкпой улыбкой.

Однажды вечером, когда мама уже спала после очередного обследования, я вышла в маленькую комнату отдыха на этаже, села у окна и сама ему позвонила. В Москве был поздний вечер, и я уже собиралась заранее сказать, что если он занят, то поговорим позже, но он ответил после первого же гудка.

— Полина…

И вот от одного того, как он произнес мое имя, у меня вдруг все внутри так сжалось...

— Ты спал? — спросила я тихо.

— Я что, похож на человека, который спокойно спит, пока ты в другой стране одна?

— Вообще-то я не одна. Я с мамой. С десятком врачей и переводчицей. И еще тут есть аппарат, который орет, если я слишком долго на него смотрю.

Он тихо усмехнулся.

— Это не считается.

Я поджала под себя ноги и уставилась в черное стекло окна, где отражалась я сама — уставшая, бледная, с собранными кое-как волосами, но уже