Невеста по контракту для медведя - Вик Арис

— Ты как? — спросила я после паузы. — Только не говори «нормально». Я уже слышу, когда ты врешь.

— Это очень неприятный навык с твоей стороны.

— Отвечай.

Он выдохнул, и даже через телефон я почувствовала, как он устал.

— Скучаю. Злюсь, что не могу быть рядом. Пытаюсь работать как обычно, но получается так себе. Бабушка делает вид, что не следит за мной, а сама вчера три раза спросила, почему я ем как человек, которого бросили.

Я прикусила губу, чтобы не засмеяться слишком громко.

— И почему?

— Потому что меня действительно оставили без присмотра, — невозмутимо ответил он.

— Боже мой, какой ты драматичный.

— Это не драматичность. Это констатация факта.

Я замолчала. И вдруг ясно поняла, что мне хочется сейчас не телефон в руках держать, а его ладонь. Почувствовать пальцы, запястье, тепло кожи. Настолько ясно, что пришлось отвернуться от окна и потереть лоб, будто это поможет.

— Полина, — тихо позвал он. — Ты там?

— Да.

— О чем ты сейчас думаешь?

Я усмехнулась.

— О том, что ты задал очень недобный вопрос.

— Значит, важный.

Я несколько секунд молчала. Потом все-таки сказала честно:

— О том, что мне тебя не хватает сильнее, чем я готова была признать.

Он тоже замолчал.

— Полина, — сказал он наконец так тихо, что у меня по коже мурашки пошли. — Повтори.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я и так уже сказала слишком много.

— Нет. Не слишком много. Ровно столько, сколько мне нужно было услышать.

Я закрыла глаза и прислонилась затылком к стеклу.

— Ты ужасный человек.

— Да. Но твой.

И вот на этой фразе мне вдруг стало спокойно. Как будто он сказал вслух то, что я уже и так знала, просто никак не могла аккуратно положить у себя в голове.

Мы начали присылать друг другу фотографии. Смешные, бытовые, почти глупые. Я отправляла ему селфи где была с маской на лице и, собранными в нелепый пучок волосами.

— Вот твоя невеста купается в зарубежной роскоши.

Он ответил через минуту.

— Во-первых, ты очень красивая. Во-вторых, я бы эту невесту прямо сейчас забрал домой, завернул в одеяло и никуда больше не отпускал.

— Ты в курсе, что с тобой невозможно флиртовать спокойно?

— А кто сказал, что я хочу флиртовать спокойно?

Я фотографировала маму, когда та уже могла улыбаться и даже тихо ворчать на местную еду, а он в ответ присылал бабушку, которая сидела в саду с клубком ниток и делала вид, что вообще ни разу не позирует.

— Бабушка велела передать, что ты слишком похудела на больничной еде и ждет твоего возвращения, чтобы кормить тебя блинами с медом.

— Передай ей, что я стараюсь кушать хорошо, и что если она меня откормить, я начну сопротивляться.

— Не начнешь.

— С чего ты взял?

— Я уже знаю твои слабые места.

— И какие же?

— Мед, теплый плед и мужчина, который смотрит на тебя влюбленными глазами.

Я тогда сидела на стуле у маминой кровати, читала это сообщение и так улыбалась, что мама, открыв глаза, сразу прищурилась.

— Полиночка, — сказала она слабым, но очень заинтересованным голосом. — Ты мне ничего не хочешь рассказать?

Я чуть не выронила телефон.

— О чем?

— О том, почему у тебя лицо такое, будто ты не в больнице, а где-то совсем в другом месте.

Я отмахнулась, конечно. Сказала, что это просто хорошие новости по анализам, просто врач сегодня был оптимистичнее, просто я выспалась. Мама посмотрела на меня тем самым взглядом, которым смотрят женщины, родившие тебя и точно знающие, когда ты врешь, но спорить не стала. И, если честно, я была ей за это очень благодарна. Потому что сама еще не до конца понимала как ей об этом рассказать.

Дни шли медленно и быстро одновременно. Мы пробыли в Корее почти месяц, и этот месяц был как отдельная маленькая жизнь, в которой все стало по-другому. Сначала я жила только страхом за маму. Потом к страху примешалась надежда. Потом появилась усталость такого уровня, когда ты уже смеешься не потому, что смешно, а потому что иначе заплачешь. Потом пришло облегчение, когда операция прошла успешно, а мама начала уверенно идти на поправку. И все это время рядом со мной был Аретемий. Не физически. Но так ощутимо, что иногда мне казалось, будто стоит обернуться — и вот он стоит у двери палаты, большой, хмурый, с пакетом еды и вопросом, почему я опять не ела нормально.

Однажды ночью, когда мама уже крепко спала, а я сидела рядом и листала наши сообщения за последние недели, я вдруг осознала, что в них нет ничего «случайного». Там не было пустого флирта ради флирта. Не было игры «кто первый растает». Не было красивых фраз просто потому, что так положено по жанру жизни. Там было все настоящее. Очень тихое, очень упрямое, очень нежное.

Он писал мне:

— Пожалуйста, не стой одна в коридоре, если тебе плохо. Сядь, позвони мне, поругайся на меня, но не стой одна.

Или:

— Я сегодня проезжал мимо кондитерской, у них новые пирожные, когда вернешься, то обязательно их попробуем.

Или:

— Бабушка спрашивает, когда ты вернешься, потому что пирог без тебя есть неинтересно.

Или просто:

— Я скучаю. Так уже можно говорить без того, чтобы ты фыркала?

А я отвечала ему:

— Уже можно.

Или:

— Я сегодня весь день хотела положить голову тебе на плечо. Скучаю.

Или:

— Не привыкай, но да, мне тоже тебя не хватает.

А потом перестала писать «не привыкай». Потому что это стало смешно. Он уже привык. Я уже привыкла. Мы оба давно это знали.

Когда врач наконец сказал, что маму можно выписывать, я сначала даже не поверила. Слишком много было этих «еще пару дней», «надо посмотреть динамику», «важно не торопиться». А тут вдруг — можно собираться. Впереди еще обследования, рекомендации, таблетки, план восстановления, но в целом — все, этот этап закончился.

Я позвонила Артемию сразу же, едва вышла в коридор.

— Нас отпускают, — сказала я, и голос у меня почему-то дрожал сильнее, чем в день операции.

— Когда?

— Завтра утром.

Он выдохнул так, будто сам все это время стоял у дверей клиники и только сейчас ему разрешили сесть.

— Хорошо. Очень хорошо. Полина…

— Что?

— Ты вернешься.

Я прислонилась спиной к стене и прикрыла глаза.

— Да.

— Я приеду в аэропорт.

— Даже не сомневалась.

— И правильно.

Я улыбнулась. Потом немного помолчала и сказала уже тише:

— Мне кажется, я сейчас начну нервничать сильнее, чем перед вылетом сюда.

— Почему?

— Потому, что когда летела