Невеста по контракту для медведя - Вик Арис

— Спи, — сказала она глухо. — И не вздыхай так обреченно, я все равно не проникнусь.

— Я еще не вздыхал.

— Вот-вот начнешь.

Я, конечно, начал. Не специально. Ну, почти. Лежать на диване в комнате женщины, которую хочешь обнимать, когда она лежит в двух шагах на огромной кровати, — это то еще испытание для нервной системы. Я повернулся на бок. Потом на спину. Потом снова на бок. Диван не был неудобным, но мое настроение делало из него пыточное устройство. Я вздохнул еще раз.

— Боже мой, — донеслось с кровати. — Ты из вредности это делаешь или у тебя правда душевная драма?

— И то и другое.

Она полежала молча еще секунд десять, потом резко села, повернулась ко мне, волосы растрепанные, лицо недовольное, но глаза уже не такие злые.

— Артемий, если я сейчас разрешу тебе лечь на кровать, ты перестанешь изображать унылого медведя?

— Я ничего не изображаю.

— Конечно. Ты просто очень натурально страдаешь.

Я не удержался и усмехнулся.

— Так можно?

Она закатила глаза так выразительно, что мне стало почти совестно.

— Иди уже, пока я не передумала. Но учти, это не потому, что ты меня победил. А потому, что я хочу спать.

Медведь внутри меня в этот момент не просто оживился — он, кажется, запрыгал от радости, как щенок, которому наконец-то разрешили спать с хозяином. Я поднялся так быстро, что Полина даже фыркнула.

— Вот ведь. Стоило один раз сказать «иди сюда», и у него сразу лицо как у человека, которому выдали премию.

— Не преувеличивай, — сказал я, уже забираясь под одеяло.

— Я не преувеличиваю.

Я лег рядом и, едва коснувшись ее, понял, насколько сильно этого хотел. Она была теплая. Сонная. Мягкая. И когда я осторожно, но все-таки уверенно притянул ее к себе, она, конечно же, сразу заворчала:

— Так. Нет. Подожди. Мы не договаривались, что ты будешь из меня делать плюшевую игрушку.

— Я не делаю.

— А это что тогда?

— Нормальный способ спать.

— У медведей, может быть, и нормальный.

— И у умных женщин тоже.

— О, ну все, пошли манипуляции, — пробормотала она, но не отодвинулась. Наоборот, через секунду сама устроилась удобнее, будто ее тело уже решило все за нее, а язык еще по привычке сопротивлялся.

Я уткнулся носом ей в волосы и тихо сказал:

— Спи.

— Командовать будешь утром, — так же тихо огрызнулась она, но голос уже был совершенно не боевой.

Я чувствовал, что ее ворчание — это не всерьез. Так, для вида. Из вредности, из привычки, из желания показать, что она все еще контролирует ситуацию. Но напряжения в ней уже не было. Она постепенно расслаблялась, становилась мягче у меня в руках, и от этого мне самому становилось спокойно. Очень быстро, слишком быстро для человека, который час назад не мог усидеть в кресле, я провалился в сон.

А потом проснулся резко, как от толчка.

Сначала не понял почему. Было темно, за окном только начинало светлеть, Полина не спала. И через секунду я понял по чему именно проснулся — она плакала. Тихо, почти бесшумно, но так, что меня это будто ледяной водой окатило.

— Полина, — я тут же приподнялся, ладонью коснулся ее плеча. — Что случилось?

Она уже сидела на краю кровати, дрожащими руками натягивала джинсы и даже не смотрела на меня.

— Мне врач звонил, — сказала она срывающимся голосом. — Маме стало хуже. Сейчас она без сознания.

Сон с меня слетел моментально.

— Когда?

— Только что. Я… — она втянула воздух, пытаясь собраться, но голос все равно дрожал. — Я должна ехать. Срочно.

Я уже встал, на ходу натягивая штаны.

— Едем. Прямо сейчас.

Она кивнула, пыталась застегнуть пуговицу на джинсах и не могла попасть пальцами. Я подошел ближе, перехватил ее руки, быстро застегнул сам, потом поднял на нее взгляд.

— Смотри на меня.

Она все-таки посмотрела.

— Все будет хорошо. Собирайся. Через пять минут выезжаем.

Она судорожно кивнула, и я впервые за все это время увидел в ней не язвительную, не упрямую, не собранную Полину, а просто напуганную дочь. И от этого внутри меня что-то очень тяжело сжалось.

Мы вылетели из дома почти не одеваясь толком. Бабушку будить не стали. Я только на ходу написал короткое сообщение, что мы срочно уехали в больницу и объясню все позже. Полина всю дорогу сидела рядом белая как бумага, вцепившись пальцами в ремень безопасности, и я несколько раз хотел что-то сказать, но понял, что сейчас ей не нужны слова. Нужна скорость.

В больнице она выскочила из машины раньше, чем я успел заглушить двигатель. Я догнал ее уже у входа, только успел сказать:

— Иди к ней. Я все выясню.

Она кивнула и побежала в отделение.

А я пошел выяснять.

Наверное, со стороны это выглядело не очень красиво. Я поднял на уши сначала дежурного врача, потом администратора, потом главврача, потом двух знакомых из министерства, которые имели отношение к медицинским перевозкам, потом снова главврача, потому что его первый ответ мне не понравился. В такие моменты во мне всегда включалось то самое состояние, за которое меня, наверное, половина города терпеть не может, а вторая половина предпочитает со мной не спорить. Я не повышал голос без необходимости, не стучал кулаками, но очень быстро давал понять, что исчезнуть и переждать не получится. Мне нужна была ясная схема. Сейчас.

Через сорок минут у меня уже была предварительная договоренность с клиникой в Корее, подтверждение, что они готовы принять пациентку, как только ее состояние позволит транспортировку, и человек, который занимался организацией частного самолета. Главврач, к его чести, тоже собрался быстро, когда понял, что я не уйду и не дам никому расслабиться.

— Как только стабилизируем, — сказал он, водя пальцем по каким-то бумагам, — можно перевозить. Медлить действительно не стоит.

— Значит, не медлим, — ответил я. — Что вам нужно от меня?

Он перечислил: анализы, согласования, бумаги, наблюдение ближайшие часы, подтверждение сопровождения. Я кивал, звонил, договаривался, подписывал что-то на ходу и только в какой-то момент поймал себя на мысли, что даже не пил воды с утра. Но это уже было неважно.

К Полине я зашел только когда понял, что на ближайший час все действительно под контролем. Она сидела у кровати матери, сгорбившись, держала ее за руку и смотрела так, будто если на секунду отвернется, случится что-то непоправимое.

Когда я подошел, она подняла на меня глаза, и в них было столько боли и усталости, что я даже на секунду забыл, что хотел сказать.

— Все будет хорошо, — сказал я тихо. —