Невеста по контракту для медведя - Вик Арис

Я замедлила шаг и невольно прислушалась. Артемий говорил тихо. Очень тихо. Но именно этот его тихий голос я уже успела выучить как самый опасный.

— …я повторять не люблю, — сказал он ровно, без единой лишней эмоции. — Но для вас, пожалуй, сделаю исключение. Если ваша дочь не понимает, где заканчивается ее желание повертеться перед мужчиной и начинается элементарное уважение, значит, вы плохо объяснили ей это дома.

Мужчина напротив стоял, опустив голову, и только желваки у него двигались так, что было ясно — ему хочется ответить резко, но он не может. Или не рискует. Или и то и другое сразу.

— Артемий, — начал он глухо, — я разберусь.

— Уж разберитесь, — спокойно ответил тот. — Потому что следующий раз будет последним.

Я подошла к Артемию, взяла его под руку и тихо сказала:

— Бабушка устала. Нам надо ехать.

Он мгновенно повернул голову ко мне. И вот это было странно: секунду назад он стоял как натянутая струна, жесткий, холодный, злой, а стоило мне к нему прикоснуться, как взгляд сразу стал другим. Все еще напряженным, но уже живым, человеческим.

— Все хорошо? — спросил он так же тихо, будто у нас был отдельный разговор внутри чужого шума.

— Да, — кивнула я. — Но ей правда нужно домой. И нам тоже.

Он еще секунду смотрел на меня, потом коротко кивнул, повернулся к мужчине напротив и сказал уже совсем официально:

— На сегодня разговор закончен.

Тот молча наклонил голову. Девица так и не подняла глаз. А я неожиданно поняла, что злость у меня уже почти прошла. Осталось только неприятное послевкусие и странная, тяжелая жалость к бабушке.

Домой мы ехали почти молча. Бабушка сидела сзади, и я несколько раз оборачивалась, чтобы посмотреть, не уснула ли она, но она не спала. Сидела тихо, сложив руки на сумочке, и смотрела в окно. Не плакала, не вздыхала, ничего не говорила, и от этой ее тихости у меня внутри все сжималось еще сильнее. Артемий тоже молчал. Только один раз, уже почти у дома, спросил, все ли у нее в порядке.

— Доедем — будет в порядке. — Проворчала она.

Когда мы вошли в дом, она даже не стала задерживаться в гостиной, только остановилась на секунду у лестницы, посмотрела сначала на меня, потом на Артемия и сказала очень спокойно:

— Вы посидите, дети. Я к себе пойду. Что-то утомилась я сегодня.

Это «дети» прозвучало так неожиданно мягко, что я сама чуть не расплакалась от усталости. Артемий хотел, кажется, сказать что-то еще, но бабушка уже пошла наверх. Мы остались вдвоем в гостиной.

Он сам пошел на кухню, поставил чайник, достал чашки, заварку, и я почему-то просто молча наблюдала за ним. Обычно я в такие моменты обязательно вставляю что-то колкое, чтобы не вязнуть в чужой серьезности, а тут не хотелось. Он двигался спокойно, но я уже знала, насколько он напряжен. Я встала, чтобы помочь ему.

— Сядь, — сказал он, не оборачиваясь. — Я сам.

— У меня вроде руки-ноги на месте, могу и помочь, — пробормотала я по привычке, но все-таки села.

— Я знаю.

Он принес чай, поставил передо мной чашку, сел напротив и не сразу поднял взгляд. Несколько секунд просто крутил в пальцах ложку, потом все-таки сказал:

— Мне жаль, что так вышло.

Я посмотрела на него поверх чашки.

— Ты про что именно? Тут сегодня был такой насыщенный вечер, что надо уточнять.

Он коротко выдохнул, но не улыбнулся.

— Про бабушку. Про то, что она узнала вот так. При всех. И про то, что узнала не от меня.

Я немного помолчала, потом сказала:

— Вот за это тебе и правда должно быть жаль.

Он поднял на меня глаза.

— Передо мной тебе оправдываться не за что. Со мной ты с самого начала был честен. Насколько вообще мог. А вот ей… ей ты позволил пожить в красивой картинке целые сутки, а потом ее этой картинкой же и ударило.

Он потер ладонью лицо и устало откинулся на спинку кресла.

— Я не хотел ее расстраивать.

— Конечно не хотел. Но это же ничего не меняет, Артемий. Иногда люди врут не потому, что злые, а потому, что боятся сделать больно. Только больно все равно потом становится. И обычно еще сильнее.

Он смотрел на меня долго, потом тихо сказал:

— Ты сейчас говоришь как человек, который слишком хорошо это знает.

Я усмехнулась без особой радости.

— Я выросла в обычной семье. У нас там половина жизни строилась на том, что все друг друга берегут странным образом, недоговаривают, а потом все вместе расхлебывают последствия. Так что да. Знаю.

Он опустил взгляд в чашку.

— Я поговорю с ней завтра утром.

— Не как альфа, — напомнила я. — А как внук. Просто внук. Она тебя любит не за статус.

— Сложно быть просто внуком, когда все привыкли, что ты все за всех решаешь.

— Можешь ночью потренироваться, — сказала я уже мягче. — А то ты как-то слишком уверенно решил, что в этой жизни можно быть только медведем. Иногда полезно побыть человеком.

На этот раз он все-таки слабо улыбнулся.

— Это ты мне сейчас читаешь воспитательную лекцию?

— Конечно. Кто-то же должен.

Он покачал головой, взял чашку, сделал глоток, потом снова посмотрел на меня и сказал уже совсем тихо:

— И все-таки прости.

Я поставила чашку и ответила не сразу.

— Я не злюсь на тебя. Не так, как должна была бы, наверное. Меня эта девица больше взбесила. Хотя, если честно, когда бабушка на нас посмотрела… мне хотелось провалиться сквозь землю.

— Мне тоже, — признался он.

— Тебе тоже?

— Полина, — он чуть склонил голову, и голос у него стал спокойнее, глубже, — я не железный. И бабушку я люблю. Даже если не всегда это показываю так, как надо.

Я кивнула. Это я уже и так поняла.

Мы еще немного посидели с чаем, уже не разговаривая всерьез, а просто изредка перебрасываясь короткими репликами про то, что день был слишком длинный, люди — слишком шумные, а бабушка — слишком проницательная. И именно эта усталая, почти домашняя тишина между нами вдруг оказалась одной из самых странных вещей за все время. Потому что еще пару дней назад мы были друг для друга мужчиной и женщиной по договору, а сейчас сидели поздно вечером, пили чай после семейной драмы и молчали так, будто давно научились это делать вместе.

Спать мы разошлись по разным комнатам без всяких обсуждений. Играть влюбленную парочку уже было не перед кем,