Невеста по контракту для медведя - Вик Арис

Я закусила губу и написала уже чуть мягче, чем собиралась:

— Хорошо. Но и ты тоже отдыхай. Поешь нормально. И бабушку успокой. Она наверняка накрутила себя хуже меня.

Он ответил через минуту. Я почти видела, как он читает это и хмурится, потому что его собственное состояние кто-то осмелился заметить.

— Бабушку уже успокоил. Насчет еды подумаю.

— Нет, не подумаешь. Поешь.

— Какая ты грозная, когда сидишь в больнице.

— Представь, какая я буду грозная, если увижу тебя завтра бледным и голодным.

Он прислал короткое:

— Испугался.

А потом еще одно:

— Завтра с утра заеду к тебе.

— Буду ждать, — написала я и только после того, как сообщение улетело, поняла, что снова глупо улыбаюсь.

Ответа не было почти минуту, а потом пришло:

— Я тоже буду ждать.

Я еще долго смотрела на экран, потом все-таки отложила телефон и легла обратно на диван. В палате было тихо. Мама дышала ровно. За окном было уже совсем темно. И впервые за весь день мне не хотелось плакать.

На следующее утро меня разбудил деликатный стук в дверь, а потом медсестра, улыбаясь, сообщила, что ко мне пришли. Я сначала даже не поняла, о ком речь. А потом, конечно, поняла и внутри у меня все как-то радостно подпрыгнуло.

Он вошел через секунду с таким количеством пакетов, будто собирался не навестить человека в больнице, а организовать здесь маленький, но уверенный филиал дома. В одной руке у него была спортивная сумка, в другой — пакет с фруктами, на локте висел еще какой-то пакет, и по лицу у него было видно, что все это он считает абсолютно нормальным.

— Ты с ума сошел? — выдохнула я первым делом, пока он еще не успел ничего сказать. — Зачем так много?

— Доброе утро, Полина, — невозмутимо ответил он, ставя пакеты на стол. — Я тоже рад тебя видеть.

— Не уходи от темы. Ты зачем это все привез?

Он пожал плечами.

— Одежда. Еда. Фрукты. Нормальный чай. Зарядка. Плед. Крем для рук, зубная щетка, паста и шампунь. И еще пара вещей, которые, по моему мнению, тебе пригодятся.

Я уставилась на него.

— Крем для рук?

— Бабушка сказала, что женщинам в стрессовых ситуациях всегда нужен крем для рук. Я не стал спорить.

Я не выдержала и рассмеялась.

— Боже. Вы с бабушкой — страшная сила.

— Я знаю.

Он подошел ближе, посмотрел сначала на маму, потом на меня, и в этом взгляде было столько спокойной, собранной заботы, что у меня снова защипало глаза.

— Как она?

— Лучше, — ответила я уже тише. — Правда лучше. Врач утром сказал, что ночь прошла спокойно.

Он кивнул, а потом просто раскрыл руки, будто не предлагал, не спрашивал, а точно знал, что мне это нужно. И я даже думать не стала. Просто шагнула к нему, уткнулась носом ему в грудь и обняла так, будто мы не виделись не ночь, а неделю.

Он сразу обнял меня в ответ, крепко, но осторожно, одна рука на спине, вторая в волосах, и от этого движения мне стало так спокойно, будто кто-то внутри наконец отпустил пружину.

— Я же сказала, не надо было столько всего тащить, — пробормотала я куда-то ему в рубашку.

— Еще скажи, что тебе не нужен был шампунь и зубная щетка, — так же тихо ответил он.

Я фыркнула, и только сильнее прижалась к нему, и он, кажется, понял, что сейчас не надо ничего говорить. Мы так и стояли какое-то время, молча, переплетя пальцы одной руки, пока другой он медленно гладил меня по волосам, будто успокаивал ребенка.

Потом он все-таки чуть отстранился, взял меня за руку и усадил на диван, а сам сел рядом, так близко, что наши плечи были прижаты.

— Ты ела? — спросил он.

— Это сейчас будет допрос с пристрастием?

— Да.

— Немного ела.

— Это значит нет.

— Это значит не так много, как тебе хотелось бы.

Он открыл контейнер с едой, от которого пахло чем-то домашним и очень не больничным.

— Значит, сейчас будешь есть нормально.

— Ну вот опять раскомандовался!

Он посмотрел на меня с той самой спокойной уверенностью, от которой хочется одновременно закатить глаза и положить голову ему на плечо.

— Перестань тратить силы на бесполезное сопротивление и ешь.

Я все-таки закатила глаза, но контейнер взяла. Он следил за мной так внимательно, будто я была не взрослой женщиной, а проблемным пациентом, которого надо проконтролировать, чтобы тот съел все до последней ложки.

Пока я ела, он рассказывал, с кем еще поговорил, какие бумаги уже готовы, кто будет нас встречать в Корее. Говорил спокойно, по делу, но так, что я слышала в этом не отчет, а попытку снять с меня хоть часть тревоги. И это работало.

Перед тем как уйти, он встал рядом, а я вдруг совершенно внезапно для самой себя поднялась на носочки, притянула его за шею и быстро поцеловала в щеку.

Это было что-то между благодарностью, нежностью и очень странным порывом. Но в тот момент это казалось единственно правильным.

Он замер на пару секунд. А потом я с каким-то почти неприличным удовольствием заметила, как у него по скулам пошел легкий румянец.

— Ого, — тихо сказала я, отступая на шаг. — Ты покраснел.

— Нет, — слишком быстро ответил он.

— Да, — так же быстро ответила я. — И это, между прочим, очень полезное знание.

Он смотрел на меня так, будто одновременно хотел возмутиться, обнять и сделать вид, что ничего не было.

— Полина…

— Все-все, иди, — усмехнулась я. — А то я сейчас совсем обнаглею.

Он ушел, но к вечеру приехал снова. Ненадолго, всего минут на сорок. Привез еще фрукты, какие-то вкусные йогурты, и опять сел рядом, прижавшись плечом.

Мы говорили тихо, почти шепотом, чтобы не будить маму. Я рассказывала, как она сегодня открывала глаза и даже что-то пыталась сказать. Он слушал, иногда касался пальцами моих пальцев, и от этих легких прикосновений у меня внутри разливалось очень приятное тепло.

Так прошел еще день. Потом еще один. Я почти перестала замечать, как тянутся часы, потому что все время была при деле: мама, врачи, звонки, бумажки, еда, сон урывками, и постоянное ожидание новостей. Артемий приезжал. Не всегда надолго, но каждый раз так, будто не мог не приехать. И с каждым таким приездом мне становилось спокойнее, будто в мире по-прежнему есть одна очень большая, очень упрямая и очень надежная точка опоры.

На третий день врач вошел в палату с таким серьезным лицом, что у меня сердце провалилось куда-то вниз.