Герцоги предпочитают блондинок - Лоретта Чейз

она окунулась в них так же, как в детстве, сбежав из особняка к пруду, с головой окуналась в запретные воды. Качалась на волнах его дыхания, учащенного, как и ее собственное. Плыла в жаре, исходящем от его мощного тела, в тепле сильных рук, в море безопасности, вовсе не безопасной. Где-то вдали, за горизонтом, лежала неведомая земля, к которой Клару несло необоримым течением.

«Ох, это опасно, очень опасно!»

Но Клара больше не хотела безопасности. За всю предыдущую жизнь наелась ею досыта.

Она желала опасности такой, как сейчас; желала оказаться в плену его рук, прижиматься к его сильному телу. Хотела вовсе ни о чем не думать, лишь остро сознавать его присутствие, близость, все, что происходит с ними в эти мгновения. Ощущать шерсть и лен, слышать тихий шорох, с которым ее пальто трется о его сюртук, чувствовать запахи угля в камине, мокрой шерсти, влажной ткани, смешанные с ароматом мужчины, этого мужчины. Зарыться в него поглубже. Целоваться еще жарче и все сильнее ощущать это странное беспокойство в теле и в крови, все сильнее хотеть… чего? Ясно одно: чего-то большего.

Подняв руки, она зарылась пальцами в его волосы, густые, черные, такие красивые! Как крылья ворона.

«Мой Ворон!»

Он хрипло застонал и теснее прижал ее к себе.

Миг спустя она ощутила, что он напрягся.

А потом услышала какой-то звук. В комнате стояла такая тишина, что негромкий стук оглушительно загрохотал по нервам. Она пыталась не обращать внимания, но стук не умолкал. Рэдфорд замер и неохотно отстранился от нее.

В дверь снова постучали, теперь сильнее.

Из-за закрытой двери раздался приглушенный голос Тилсли:

— Мадам и сэр, я тут хотел доложить, что чай готов, только не хотелось бы врываться в неподходящий момент и нарушать ваши… э-э… ход ваших мыслей.

Мистер Рэдфорд поднял голову и взглянул на Клару так, словно не узнавал. Потом убрал руки и, как ни в чем не бывало, отступил на шаг. Она застыла на месте; мир ее перевернулся вверх дном, и теперь Клара пыталась собрать разметанные обрывки своей жизни, как ребенок собирает разбросанные игрушки.

Годы тренировок в искусстве быть леди помогли ей не закричать, не рухнуть в обморок, даже не окаменеть от потрясения. Все это не вырвалось наружу.

Клара никогда еще так не целовалась. Пять минут назад думала иначе, но теперь понимала: то были никакие не поцелуи. Никогда прежде она не знала желания. То, что принимала за желание, было лишь приятной душевной щекоткой от сознания, что нарушает правила. Да и полно, что она там нарушала?

Клара считала себя искушенной в любовных играх, а оказалась самой зеленой из всех новичков.

Стоя на дрожащих ногах (к счастью, их никто не видел), она подняла взгляд — и встретилась с глазами цвета грозового неба. Долгие тренировки помогли сохранить внешнюю невозмутимость; однако сердце ее билось о ребра, словно желая выпрыгнуть из груди, а в голове крутилась лишь одна мысль: «Я совершила ошибку, страшную ошибку…» Или нет, еще одна: «И наплевать!»

— Да-да, Тилсли, входи! — громко сказал мистер Рэдфорд. — Чего ждешь?

Дверь чуть приотворилась.

— Ежели позволите, сэр, — послышался голос из-за двери, — вы мне приказывали не врываться, когда мистер Уэсткотт или мистер Рэдфорд заняты с клиентом, сэр, но еще говорили, что надо смотреть по срочности дела, сэр. Что, примерно сказать, негоже с Ньюгейтской тюрьмой равнять какой-нибудь сарай, сэр. Что одно дело, коли от этого жизнь человеческая зависит, и совсем другое, ежели какие-нибудь житейские неурядицы, сэр. Правду сказать, никто не помрет от того, что чай остынет, однако, если позволите, сэр, смиренно прощения просим…

Мистер Рэдфорд прикусил губу.

— Хороший парнишка, — сказал он, — но до чего же любит поговорить!

Уверенным шагом (не то что Клара: она не понимала, как до сих пор держится на ногах) он подошел к двери и ее распахнул.

Тилсли, красный как рак, едва не упал через порог, однако умудрился не уронить большой поднос с чаем.

Поднос он аккуратно поставил на ближайший к камину стол. Подбросил в камин углей, ловко пошуровал в нем кочергой. Ни на нее, ни на мистера Рэдфорда не смотрел.

Затем попросил его позвать, как только еще что-то понадобится, пообещал, что будет неподалеку, и вышел, прикрыв за собой дверь.

Наступило короткое молчание. Свет свечей и камина мерцал на шкафах, заполненных книгами, на стенах, столах и стульях, отбрасывал тени на лицо мистера Рэдфорда. «Что же мне теперь делать? — думала Клара. — Что мне с ним делать?»

— Не стану спрашивать, закончили ли вы истерику, — сказал он наконец. — И последнему глупцу было бы ясно, что все это копилось в вас много лет и неизбежно будет время от времени прорываться. Извиняться за поцелуй тоже не стану. Мне не за что просить прощения. Факты просты и очевидны. Вы были в порыве страсти. Леди Клара Фэрфакс в порыве страсти весьма привлекательна. А я мужчина. Я поддался нормальному, естественному мужскому желанию. — Он встретился с ее вопросительным взглядом. — Не стану и обещать, что это больше не повторится. Если вы продолжите меня преследовать, возможно, когда-нибудь и повторю. Самообладание у меня выше среднего, но все же я не автомат, и внутри у меня не шестеренки.

— Во-первых… — дрожащим, охрипшим голосом начала Клара.

Рэдфорд поднял ладонь, призывая остановиться.

— Сейчас расстегну ваше пальто. А вы, пожалуйста, приложите все силы, чтобы воспротивиться желанию завизжать, нанести мне телесные повреждения или снова начать дискуссию.

«Я вовсе вас не преследую!» — хотела сказать она. Но это была бы ложь.

Разумеется, преследовала. С самого начала. Легко было объяснять самой себе, что всего лишь хочет сделать доброе дело, помочь девушке, которая так старается жить честно и достойно. Но правда в том, что Клара в этой истории не нужна. Просто очень хочет быть нужной. Вот и таскается за мистером Рэдфордом, так же как в детстве таскалась за братьями, пока ее мать не положила этому конец.

«Вот что случается, когда ей позволяют делать все, что вздумается! — бушевала ее мать через пару дней после происшествия в Воксхолле, обнаружив, что у Клары сломан зуб. — Вот плоды этой беготни с мальчишками! Она себя изуродует, никогда не научится прилично себя вести: и что с ней станет, когда она войдет в брачный возраст? Вырастет мужеподобной девицей, синим чулком, и никто никогда на нее и не взглянет!»

Клара так никому и не рассказала, где и как пострадал ее зуб.

Она не жалела о том, что сделала. И из-за зуба не огорчалась.