Не та невеста для проклятого князя - Алекс Скай

Вейрхольм вокруг нас тихо, почти неслышно загудел.

Будто крепость соглашалась.

Или предупреждала, что мы наконец нашли не начало заговора.

А только его первую дверь.

Проклятие князя Вейра

Вейрхольм загудел так тихо, что это можно было бы принять за ветер в стенах. Но я уже знала: когда эта крепость хотела предупредить, она не шумела. Она напоминала о себе. Проводила дрожью по камню, заставляла огонь в факелах вытягиваться тонкими синими языками, опускала на плечи тот самый холод, который невозможно было списать на север. Дарен стоял рядом со мной, сжимая обрывок описи. На листе всё ещё темнели слова: «Невеста не должна прибыть живой в своём имени». Я смотрела на эту строку и впервые за все дни в Вейрхольме не могла подобрать даже саркастичного ответа. Обычно он приходил сам, спасал от паники, давал возможность выглядеть смелее, чем я была на самом деле. Сейчас внутри было пусто и очень ясно. Виола не просто испугалась проклятого князя. Её исчезновение подготовили. Меня посадили в карету не после внезапного побега, а потому что кто-то заранее знал: настоящая невеста не должна доехать до Вейрхольма под своим именем. И если в её место поставили меня, значит, я была не случайной заменой. Я была частью узора, который кто-то плёл задолго до того, как я очнулась в чужом теле посреди зимней дороги. — Кто написал это? — спросила я. Голос прозвучал тише, чем хотелось. Ровен покачал головой. — Лист вырван. Печати нет. Чернила южные, но такими пользуются все дома, которые ведут дела через перевал. — Удобно, — сказала я. — Даже улик здесь хватает только на то, чтобы испортить настроение. Дарен не улыбнулся. Он смотрел на лист, но я видела: думает он уже не о нём. Печать на его руке, едва заметная у края рукава, потемнела. Не вспыхнула, не ударила светом, как раньше, а словно впитала в себя всё тепло коридора. — Ровен, — сказал он. — Человека Эйрдана, у которого нашли лист, отдельно. Никого к нему не подпускать. Ни своих, ни южных. Гарта найти. — Младшего управляющего? — уточнил Ровен. — Сейчас. — Если он уже ушёл в нижние склады? — Закрыть склады. — Если он не один? Дарен поднял взгляд. — Тогда закрыть всё крыло. Ровен кивнул без возражений. Он уже повернулся, чтобы уйти, но я шагнула вперёд. — Я иду с вами. Оба мужчины посмотрели на меня. Одинаково. Как на человека, который только что предложил вынести свечу на метель и удивляется, почему все нервничают. — Нет, — сказал Дарен. — Мы же заключили договор. — В договоре нет пункта, разрешающего вам ходить по нижним складам, где, возможно, прячется человек, связанный с заговором. — Зато есть пункт, что вы не скрываете от меня сведения, которые делают меня беспомощной перед угрозой. — Сведения вы получите. — После того как их отфильтруют через княжеское «я решу, что тебе знать»? Печать на его руке дрогнула. Ровен сделал вид, что изучает стену. Кажется, в Вейрхольме стены были главными свидетелями всех разговоров, которые лучше бы не слышать. Дарен медленно повернулся ко мне всем корпусом. — Лиана, сейчас не время проверять границы моего терпения. — А моего? — Ваше терпение не держит северные границы. — Зато моя жизнь почему-то стала удобной монетой в чужой игре. Я не прошу поставить меня впереди стражи. Я прошу не запирать меня в комнате, пока все остальные решают, что означают слова, написанные обо мне. — Эти слова написаны о Виоле. — Нет. — Я подняла подбородок. — Они написаны о любой невесте, которую можно лишить имени. Сегодня это уже не только Виола. Дарен ничего не сказал. Но коридор снова стал холоднее. Ровен осторожно вмешался: — Князь, если леди будет в верхнем проходе у лестницы, под охраной, она не помешает. Дарен бросил на него взгляд. — Ты тоже решил испытать моё терпение? — Я решил, что если оставить её одну, она найдёт путь сложнее. Я с благодарностью посмотрела на Ровена. — Видите? Человек понимает реальность. — Я понимаю беду, — сухо сказал Ровен. — Это не одно и то же. Дарен смотрел на нас обоих так, будто мысленно выбирал, кого из нас отправить охранять дальнюю башню до конца зимы. — До верхнего прохода, — сказал он наконец. — Ни шагом ниже. При первом моём слове возвращаетесь в восточные покои. — При первом разумном слове. — Лиана. — Хорошо. При первом вашем слове. Но потом мы обсудим, было ли оно разумным. Ровен быстро отвернулся. Дарен — нет. В его взгляде не было прежнего ледяного раздражения. Что-то изменилось. Может быть, после договора. Может быть, после моих заметок в библиотеке. Может, после этой ужасной строки, которая сделала нас обоих не союзниками ещё, но уже людьми, задетыми одним лезвием. — Пойдёмте, — сказал он. Мы двинулись вниз. Не в подвалы — я мысленно запретила себе это слово, оно звучало слишком обречённо, — а в нижние хозяйственные уровни крепости. Сначала широкая лестница, потом более узкая, потом проход с низким потолком, где факелы горели редко и тени между ними казались слишком густыми. Камни здесь были старше, чем в верхних залах: неровные, тёмные, со следами старых знаков. Некоторые линии напоминали тот узор, что жил на руке Дарена. Я старалась не смотреть слишком долго. Получалось плохо. — Эти знаки тоже часть печати? — спросила я. Дарен шёл впереди, но ответил сразу: — Часть старой кладки. Когда строили первые стены, клятву вплетали прямо в камень. — Кто вплетал? — Первые Вейры и северные хранители. — Хранители? — До Совета у северных домов были свои люди, знавшие старые правила. Они следили, чтобы клятвы не превращались в оружие против тех, кто их давал. — Судя по всему, кто-то плохо следил. Ровен тихо кашлянул. Дарен даже не обернулся. — Вы очень быстро приходите к выводам. — Я просто смотрю на итог. У вас на руке проклятие, крепость реагирует на ложь, дороги проверяют невест, а люди делают вид, что боятся только вашей метки, хотя сами с удовольствием используют этот страх. Это похоже на клятву, которую давно кто-то перекрутил. Он замедлил шаг. Не остановился, но я поняла: попала. — Откуда вы знаете о перекрученных клятвах? — спросил он. — Нигде. Это обычная логика. — Обычная для кого? Вот опять. Слишком близко к тому, чего я не могла объяснить. — Для человека, который уже видел, как хорошие слова используют для плохих решений, — сказала я. Дарен не стал давить. И это было хуже. Раньше он требовал, ловил каждую оговорку, пытался вскрыть мою правду, как письмо ножом. Сейчас — запомнил и оставил. Как будто доверял, что я однажды скажу сама. Или как