Не та невеста для проклятого князя - Алекс Скай

решать, те, кто всё придумал, получат именно то, что хотели. Проклятый князь Вейр сорвался перед свидетелями. Проклятие усилилось. Князь опасен. Князя нужно ограничить. Дарен моргнул. В глазах что-то человеческое возвращалось медленно, с усилием. — Не подходите, — сказал он. Голос уже снова был его. Хриплый, сдержанный, злой. — Почему? — Потому что я не знаю, как она ответит. — Печать? — Да. — Тогда скажите ей остановиться. — Вы думаете, я не пытался? Вот это было сказано тихо. И так, что у меня внутри сжалось. Не от жалости. От понимания. Иногда человек страшен не потому, что слишком силён. А потому что всю жизнь держит силу, которая не всегда считает его хозяином. Я опустила руку, но осталась на месте. — Тогда скажите мне, что делать. Он смотрел на меня. — Уйти. — Не подходит. — Лиана. — Другое. Печать снова вспыхнула, но слабее. Тёмные линии на стене дрогнули, словно старое зверьё под камнем теряло интерес к добыче и пыталось понять, кто посмел встать между ним и ложью. Дарен медленно вытянул левую руку — ту, где не было метки. — Дайте мне вашу руку. Сердце ударило в рёбра. — Это безопасно? — Нет. — Спасибо за честность. — Вы просили. Я посмотрела вниз. Ровен стоял, не двигаясь. Сельма была белее стены. Гарт лежал на полу и, кажется, боялся дышать. Все ждали. Я вложила свою ладонь в левую руку Дарена. Он сжал пальцы крепко. Не больно. Но так, будто это была не моя рука, а верёвка над пропастью. Кольцо вспыхнуло. Свет прошёл по моей ладони, по его пальцам, но не к печати — нет. Между ними будто возникла граница. Синяя искра моего кольца и тёмный свет его метки не слились. Они встали друг напротив друга, как два голоса в споре. Дарен резко вдохнул. Я почувствовала, как холод отступает. Не исчезает. Отступает шаг за шагом, будто его заставляют вспомнить правила. Тени на стенах поползли обратно к его руке. Печать ещё горела, но уже не рвалась наружу. Внизу факелы снова стали обычными. Гарт рухнул на пол окончательно, уткнувшись лбом в камень. Ровен сразу приказал: — Увести. Отдельно. Записать каждое слово. Никому не давать говорить с ним без меня. Стражники подняли Гарта. Дарен отпустил мою руку не сразу. Я тоже не отдёрнула. Потому что он дрожал. Совсем чуть-чуть. Не телом даже — дыханием, пальцами, той страшной удержанной силой, которая оставила след не в камне, а в нём самом. Он понял, что я заметила, и сразу отпустил. — В кабинет, — сказал он. — Дарен… — Сейчас. Не приказ. Почти просьба. Я пошла за ним без спора. До кабинета мы дошли быстро. Ровен остался внизу. Сельма попыталась пойти с нами, но Дарен остановил её одним движением руки. — Позже. Она посмотрела на меня. Так, будто впервые не знала, защитить ли меня от него или его — от меня. Потом поклонилась и осталась в коридоре. Дверь кабинета закрылась. Дарен подошёл к окну и упёрся ладонями в каменный подоконник. Правая рука была открыта. Печать на ней потускнела, но не вернулась к прежнему виду. Линии тянулись выше, чем раньше. Теперь я видела их у края воротника, на коже над ключицей. Они были тонкими, едва заметными, но их не было там вчера. Проклятие усиливалось. И он это знал. — Никому, — сказал Дарен, не оборачиваясь. — Что? — Никому не говорите о том, что видели. — Вы думаете, люди внизу ничего не видели? — Они видели достаточно, чтобы испугаться. Не достаточно, чтобы понять. — А Совет? Он резко повернулся. — Совет не должен узнать. Теперь в его голосе была не власть. Страх. Тот самый, который он прятал лучше всех в Вейрхольме. — Если Совет узнает, что печать выходит за пределы руки, — сказал Дарен, — они объявят, что клятва Вейров нестабильна. — Что это значит? — Что мне нельзя доверять северные границы. — Могут лишить вас власти? — Могут попытаться. — И север? — Разорвут между соседними родами. Норрен возьмут восточные перевалы, Хольды — торговые склады, Мерден и его союзники будут кричать о временном управлении, Эйрданы потребуют компенсацию за сорванный договор. Каждый скажет, что действует ради порядка. Через год от северной клятвы останутся куски, которые никто не сможет удержать. Он говорил ровно. Слишком ровно. Так говорят о страхе, который давно стал расчётом. — Поэтому вы всё скрываете, — сказала я. — Да. — И поэтому позволяете людям бояться вас? — Страх проще контролировать, чем жалость. Я медленно подошла ближе, но остановилась на расстоянии. Не нарушая. — А вы уверены, что это всё ещё контроль? Он посмотрел на меня. — Нет. Один честный ответ. Очень маленький. И почему-то от него стало тяжелее, чем от всех приказов. Я вспомнила, как люди в коридорах отворачивались от его руки. Как слуги смотрели с жалостью и тут же прятали её. Как Мерден улыбался, словно умел использовать чужую репутацию. Как Виола называла его чудовищем, даже не доехав до крепости. Как Марта шептала: «Не произносите это слово». Проклятый князь. Так удобно. Назови человека проклятым — и уже не нужно спрашивать, сколько лет он держит на себе страх целого края. — С какого возраста? — спросила я. Дарен отвернулся. — Что? — Печать. Когда она стала такой? — Вы умеете задавать вопросы, от которых хочется отправить вас обратно в библиотеку. — Это не ответ. — Вы сегодня слишком часто пользуетесь моими фразами против меня. — Обучение идёт успешно. Он молчал. Я уже думала, что он не ответит. Потом он сказал: — Мне было семь, когда первая линия появилась на запястье. Семь. Я представила мальчика в этой каменной крепости. Слишком маленького для власти. Слишком живого для клятвы. Ребёнка, на руке которого вдруг проступило то, от чего взрослые начали отводить глаза. — Вы были наследником? — Единственным. — И все знали? — Все, кому было нужно. — А кому было не нужно? — Им сказали позже, когда я научился носить перчатки. Внутри что-то неприятно дрогнуло. — Вы скрывали её с детства? — Сначала от гостей. Потом от слуг. Потом от тех, кто смотрел на меня слишком долго. Потом от самого себя, насколько получалось. — Не получилось? — Нет. Он сказал это без горечи. И именно поэтому горечь была в каждом звуке. Я осторожно спросила: — Что она делает на самом деле? Дарен посмотрел на свою руку. — Слышит нарушение клятв, ложь, которая вредит дому, предательство тех, кто связан с Вейрхольмом. Иногда показывает. Иногда наказывает. Иногда требует больше, чем я готов дать. — Требует? — Старые клятвы создавались не для милости. Они должны были удерживать границы любой ценой. — А цену платите вы. Он поднял глаза. — Цена — это власть. —