Не та невеста для проклятого князя - Алекс Скай

долго молчал. Потом повернулся к Сельме. — Где портрет? Сельма закрыла глаза на секунду. — В северной галерее. — Принесите. — Князь… — Сейчас. — Его не выносили много лет. — Значит, пора. Сельма ушла. Я стояла рядом со столом и чувствовала, как старый заговор, финансовые махинации, исчезновение Виолы и проклятие Дарена вдруг соединяются с чем-то куда более древним. Не списком поставок. Не брачным договором. Не интригой Мердена. Слово «отражение» не отпускало. Кровь не главная. Отражение важнее имени. Вейрхольм вспомнит старую невесту. — Кто она? — спросила я. Дарен не сделал вид, что не понял. — Её звали Мирана Морр. Морр. Я медленно села, потому что ноги вдруг решили, что достаточно с них на сегодня северных откровений. — Морр? — Да. — Она родственница Лианы? — Возможно. — Возможно? — Род Морр считался угасшим в северных книгах больше ста лет назад. Южные ветви обеднели, потеряли право голоса и стали служилыми. Никто не связывал их с Вейрхольмом. — До меня. — До вас. Дверь открылась. Сельма вошла с двумя слугами. Они несли большой портрет, накрытый тёмной тканью. Поставили у стены. Один из слуг случайно посмотрел на Дарена, заметил печать у края рукава и тут же опустил глаза. Я уже не разозлилась. Только устала. Слуги ушли. В комнате остались мы четверо: я, Дарен, Ровен и Сельма. — Лиана, — сказал Дарен. — Вы можете не смотреть. Я усмехнулась без веселья. — После всего, что случилось, вы правда думаете, что я выберу не смотреть? — Нет. — Тогда зачем сказали? — Хотел дать вам право отказаться. Это было так тихо, что я почти не услышала. И опять — опасная бережность. — Спасибо, — сказала я. — Но я посмотрю. Дарен снял ткань. На портрете была женщина. Молодая. В тёмном северном платье с серебряной вышивкой по вороту. Длинные тёмные волосы заплетены в косу. Лицо тонкое. Глаза серо-зелёные. Не красавица южного двора. Не хрупкая тень. В её взгляде была внимательность, которую легко принять за покорность, пока она не поднимет голову. Я смотрела на неё. И видела себя. Нет. Не просто похожую женщину. Отражение. Если бы Лиана Морр родилась сто лет назад и научилась смотреть на мир так, будто уже однажды пережила чужое решение, она могла бы быть ею. У меня похолодели пальцы. Кольцо на руке загорелось мягким синим светом. Дарен тихо сказал: — Мирана Морр. Невеста князя Эйдана Вейра. Та, с которой, по старым книгам, началось проклятие нашего рода. Портрет смотрел на меня из прошлого. И теперь я уже не могла притворяться, что попала в эту историю случайно.

Девушка с чужим лицом

Портрет смотрел на меня так, будто ждал, когда я наконец задам правильный вопрос. Не тот, который уже вертелся на языке: «Почему она похожа на меня?» Не тот, который пугал сильнее: «Почему её имя — Морр?» И даже не самый очевидный: «Что с ней случилось?» Правильный вопрос был глубже. Почему кто-то знал, что Вейрхольм вспомнит её, если в карету вместо Виолы посадят меня? Я стояла перед портретом и чувствовала, как привычный сарказм отступает туда, где ему самое место: за спину, в запас. Для таких мгновений шуток не хватало. Они были слишком тонкой тканью против того, что смотрело на меня из прошлого. Мирана Морр была написана не как покорная невеста и не как украшение княжеской галереи. Художник поймал в ней что-то странное: готовность молчать — и одновременно невозможность сломаться. Она сидела в кресле с высокой спинкой, руки сложены на коленях, тёмное платье без южной пышности, серебряная вышивка у воротника повторяла узор старых печатей. Но лицо… Моё лицо. Не полностью. Черты были чуть резче, подбородок упрямее, взгляд взрослее. Но если бы я распустила волосы, надела это платье и научилась смотреть так, будто уже знаю цену чужим клятвам, меня можно было бы поставить рядом с полотном и назвать его живым продолжением. Кольцо на моей руке больше не просто светилось. Оно грело палец мягким, настойчивым теплом, словно узнало не картину, а старое обещание. — Сколько лет назад она жила? — спросила я. Дарен стоял чуть сбоку. Он не смотрел на портрет. Точнее, смотрел, но так, как смотрят на дверь, за которой держат то, что однажды уже вырвалось наружу. — Сто двадцать три года. — И за это время никто не заметил, что у рода Морр остались южные ветви? — Морры после истории с Мираной почти исчезли из северных книг. Часть умерла без наследников, часть ушла на юг, часть сменила службу и имена. Для Совета они давно стали сноской. — А для Вейрхольма? Дарен наконец повернулся ко мне. — Для Вейрхольма — нет. Сельма стояла у стола, сжав пальцы на связке ключей. Ровен молчал у двери. Он, казалось, предпочёл бы сейчас быть где угодно: на стене, в снегу, в драке с южными наёмниками, только не в комнате, где прошлое рода Вейров внезапно обрело моё лицо. — Что произошло с Мираной? — спросила я. Дарен молчал. Я уже знала это молчание. Оно не было пустым. В нём он выбирал, сколько правды можно дать так, чтобы не разрушить всё вокруг. — Она исчезла за ночь до свадьбы, — сказала Сельма. Дарен повернул к ней голову. — Я сам расскажу. — Вы слишком долго решаете, какие слова безопасны, мой князь, — спокойно ответила она. — А эта девушка уже стоит перед портретом. Поздно делать вид, будто портрет висит здесь ради украшения. Ровен едва заметно поднял брови. Я тоже. Сельма только что возразила Дарену так ровно, будто поправляла неправильно поставленный подсвечник. И Дарен не рассердился. Даже не приказал ей замолчать. Значит, Сельма имела в этом доме не просто ключи. У неё было право говорить то, что остальные боялись даже думать. — Продолжайте, — попросила я. Сельма посмотрела не на Дарена, а на меня. — Мирана Морр была не знатнее вас. Её род тогда уже слабел, но ещё имел право голоса среди младших северных домов. Эйдан Вейр выбрал её не по договору Совета, а по своему слову. — Выбрал? — переспросила я. Это слово неожиданно кольнуло. Не получил по соглашению. Не принял по расчёту. Не обменял на торговый путь. Выбрал. — Да, — сказала Сельма. — И это стало оскорблением для тех, кто рассчитывал поставить рядом с ним удобную невесту из сильного дома. — Как сейчас? В комнате стало тише. Дарен посмотрел на меня так, будто я назвала вслух то, что он предпочёл бы оставить между строк. — Похоже, — сказал он. — А потом она исчезла. — Накануне обряда, — ответила Сельма. — Вейрхольм закрыл ворота. Северная дорога почернела на три дня. Эйдан Вейр