Нежеланная гувернантка снежного князя - Алекс Скай

стороне от главных стен, тёмная и узкая. Её верх терялся в сером небе. Проход к ней был закрыт решёткой, но снег у подножия казался странно нетронутым, будто туда не падали ни следы, ни время.

— Вы солгали, — сказал князь.

Алиса не стала притворяться.

— Да.

— Перед всем залом.

— Да.

— Вы понимаете, чем это могло закончиться?

— Если бы не солгала — для Эйрана закончилось бы хуже.

Он повернулся к ней.

— Вы не можете каждый раз вставать между моими детьми и двором.

— Знаю.

— Но всё равно встаёте.

— Пока могу.

— Это не стратегия.

— Нет. Это первая помощь.

Слово повисло в воздухе, и Алиса тут же пожалела, что оно прозвучало слишком близко к запрещённому смысловому полю, хотя в нём не было ничего о средствах или лечении. Она поспешила продолжить:

— Простите. Я хотела сказать: это способ не дать ребёнку сломаться в ту же минуту.

Рэйнар смотрел на неё тяжело.

— Вы не должны были брать вину.

— А вы не успевали.

Он вздрогнул. Едва заметно. Но она увидела.

Это было жестоко. И правда.

— Я видел, — сказал он глухо. — Я видел, как он замер. Как Мира потянулась к нему. Как этот человек произнёс слово, которое не имел права произносить. Я видел всё — и всё равно на мгновение оказался там, в башне.

Алиса не двинулась.

— В той ночи?

Он посмотрел в окно.

— Вы хотели знать, почему я запрещаю башню.

— Да.

— Не хотели бы.

— Возможно.

— Но теперь уже поздно, да?

В его голосе была горькая, почти усталая насмешка. Не над ней. Над собой, над домом, над тем, как все запреты рано или поздно сами открывают двери.

Рэйнар положил ладонь на холодный камень подоконника.

— Моя жена не погибла случайно.

Алиса тихо вдохнула.

Башня за окном казалась теперь ближе, хотя они не сдвинулись ни на шаг.

— Все говорят иначе, — произнесла она.

— Все говорят то, что позволило Совету не расколоть род в ту же ночь.

— Что случилось?

Он не ответил сразу.

Снизу донёсся смех гостей. Тонкий, далёкий, чужой. В северной галерее этот смех казался почти неприличным.

— В нашем роду есть печать, — сказал Рэйнар. — Не сургуч на письмах. Не знак власти на знаменах. Живая клятва между домом, кровью и Севером. Она удерживает то, что старше нас всех. Холод, границы, память, право наследования. Долгие годы печать переходила спокойно. От старшего к старшему. Но после рождения Миры начались трещины.

Алиса вспомнила рисунок Эйрана. Цепи вместо корней. Имена, обмотанные тёмными линиями.

— Трещины в чём?

— В доме. В людях. В решениях. В доверии. Кто-то решил, что дети связаны с печатью неправильно. Что их дар не наследие, а угроза.

— Кто-то — это Совет?

— Часть Совета. Часть двора. Те, кому выгоден страх.

Савель.

Имя не прозвучало, но встало между ними почти осязаемо.

— А княгиня? — спросила Алиса.

Лицо Рэйнара стало неподвижным.

— Элиана пыталась доказать, что печать не отвергает детей. Что она зовёт их.

Элиана.

Впервые он назвал жену по имени.

Не «княгиня». Не «моя жена». Элиана. И от этого мёртвая женщина с портрета вдруг стала ближе: с летним садом, стеклянными птицами, мальчиком у юбки и младенцем на руках.

— В ночь перед малым Советом она пошла в башню, — продолжил Рэйнар. — Сказала, что нашла старую запись. Что печать можно показать не Совету, а дому. Детей нашли у подножия лестницы. Элиану — наверху. Родовая печать была повреждена.

— Повреждена кем?

Он медленно повернулся к ней.

— Вот это и есть вопрос, госпожа Вейр.

За окном башня молчала.

Но Алисе вдруг показалось, что где-то в глубине камня снова прозвучал стук.

Один раз.

Тихий.

Детский.

— И вы думаете, дети видели? — спросила она.

— Я боюсь, что они помнят больше, чем могут вынести.

— А если они помнят не вину, а ответ?

Рэйнар закрыл глаза.

— Именно этого я тоже боюсь.

Алиса посмотрела на башню, на решётку, на снег без следов. Потом на князя — человека, который запер не только место смерти, но и путь к правде, потому что правда могла отнять у него последнее: уверенность, что, молча, он защищает детей.

— Сегодня в зале Эйран написал правду, — сказала она. — Холод вышел, потому что его назвали зверем. Может быть, с башней так же. Может быть, страх вышел, потому что все назвали его тайной.

— Красиво сказано.

— Не очень. Просто…

— Правдиво?

Она почти улыбнулась, но улыбка не вышла.

— Я не знаю.

Рэйнар смотрел на неё долго.

Потом тихо сказал:

— Завтра приёмов не будет. Детям нужен покой.

— Спасибо.

— А вам — осторожность.

— Она у меня есть.

— Нет, — сказал он. — У вас есть смелость, упрямство и удивительная способность спорить с людьми, которые могут разрушить вашу жизнь за один вечер. Осторожности там почти нет.

— Я работаю над этим.

— Работайте быстрее.

Снизу снова донёсся шум голосов. Приём ждал князя. Дети ждали Алису. Башня ждала всех.

Рэйнар отступил от окна.

— О том, что я сказал, никто не должен знать.

— Я понимаю.

— Особенно дети.

— Если они сами…

— Госпожа Вейр.

Она замолчала.

Он устал. Она тоже. И правда, которую он ей доверил, была ещё слишком острой, чтобы сразу превращать её в новый спор.

— Сегодня я не буду говорить с ними о печати, — сказала Алиса. — И о княгине тоже.

— Сегодня?

— Это честный ответ.

Он посмотрел на неё с тем самым выражением, будто она раздражала его прежде всего тем, что не обещала удобного.

— Идите к детям.

Алиса сделала несколько шагов к выходу, но у двери остановилась.

— Ваша светлость.

— Да?

— В зале вы сказали, что Эйран удержал дар.

— Так и было.

— Скажите ему это сами.

Рэйнар ничего не ответил.

Но когда Алиса вернулась в детскую галерею, а через час дверь снова открылась, князь вошёл с усталым лицом и опустился на стул напротив сына.

Мира уже почти спала в кресле, завернувшись в плед. Эйран сидел над рисунком с чашей и ледяной птицей. Алиса стояла у окна, делая вид, что поправляет занавес.

Рэйнар долго смотрел на