Нежеланная гувернантка снежного князя - Алекс Скай

— Той Алисандре, которую вы ждали, — сказала она. — Не той, которую получили.

Он не сразу принял ответ.

— Вы странная женщина, госпожа Вейр.

— Мне уже говорили.

— Кто вы?

Вопрос прозвучал без угрозы.

И именно поэтому стал опаснее.

Алиса посмотрела на своё отражение в тёмном окне: чужое лицо, чужое имя, серое платье после унизительного приёма. За её плечом стоял Рэйнар — без короны, без помоста, без зала, просто мужчина с письмом в руке, который слишком поздно понял, что его детей окружали не только стены, но и чужие указания.

— Пока, — сказала она, — я человек, который не хочет, чтобы ваши дети принадлежали двору.

Он молчал.

Потом медленно положил письмо на стол рядом с ледяной запиской.

— Завтра я соберу внутренний круг.

— Кого?

— Леди Берту. Начальника стражи. Секретаря. Вас.

— Меня?

— Вы нашли письмо. Вы видите то, что другие списывают на детские фантазии. И дети слушают вас.

— Лорд Савель будет?

— Нет.

— Тогда он узнает.

— Без сомнения.

Это было сказано почти спокойно, но Алиса почувствовала, как под спокойствием движется что-то тяжёлое. Рэйнар не просто запрещал Савелю вход в детское крыло. Он впервые выдвигал против него тень подозрения. Не вслух, не перед Советом, но внутри себя.

— Он опасен? — спросила Алиса.

— Савель Аркт — дворцовый регент Северного дома. После смерти Элианы он взял на себя часть переговоров с родами, чтобы Совет не потребовал немедленного отстранения детей от наследования.

— Звучит как человек, которому вы должны быть благодарны.

— Так и есть.

— Но?

Рэйнар посмотрел на письмо.

— Но благодарность — плохая причина закрывать глаза.

Они стояли рядом у стола. Не слишком близко, но ближе, чем раньше позволяла сама логика их отношений. Алиса вдруг ощутила, как устала. День, приём, детские слёзы, лёд на окне, слова о печати, письма, Савель, башня — всё сплелось в такой тугой узел, что хотелось просто сесть на пол и молча смотреть на огонь.

Но огня в камине почти не было.

Рэйнар тоже выглядел измотанным.

Без парадной застёжки, без каменной неподвижности большого зала, он казался не меньше, а больше. Не князем на помосте, а человеком, на которого давят стены собственного дома. И впервые Алиса увидела в нём то, о чём дети, возможно, знали раньше: он не был холодным потому, что не любил. Он был холодным потому, что боялся, что любое тепло снова отнимут.

— Почему вы отдалились от них? — спросила она тихо.

Он поднял глаза.

Она не уточнила от кого. Не нужно было.

— Вы уже решили ответ?

— Нет.

— Но предположение есть.

— Есть.

— Скажите.

Алиса помедлила.

— Вы решили, что если дети будут меньше тянуться к вам, им будет безопаснее. Что если вы станете для них не отцом, а князем, Совет не сможет использовать вашу любовь против них. И против вас.

Рэйнар отвернулся к окну.

Ответа не было долго.

Слишком долго.

— Элиана говорила почти то же самое, — произнёс он наконец.

Алиса тихо вдохнула.

— До башни?

— За два дня. Мы поссорились. Она сказала, что я строю стену и называю её защитой. Я ответил, что она не понимает, как роды умеют бить по слабым местам. Она сказала…

Он остановился.

Алиса не торопила.

— Она сказала, что дети не слабое место. Они сердце. А я веду себя так, будто сердце надо держать в железной шкатулке и никому не показывать, даже им самим.

В комнате стало очень тихо.

Так тихо, что Алиса услышала слабый скрип потайной двери в стене. Не открывалась. Просто старое дерево откликнулось на чужую боль.

— После её смерти, — продолжил Рэйнар, — я решил, что она ошибалась. Что нежность делает детей уязвимыми. Что если Мира не будет ждать моих рук, она не станет плакать, когда я не смогу прийти. Если Эйран перестанет искать мой взгляд, он не сломается от того, что я вынужден смотреть как князь.

— А получилось?

Он усмехнулся без радости.

— Вы сами видели.

— Я видела детей, которые всё ещё ждут вас.

— Это и есть худшее.

— Нет, — сказала Алиса. — Худшее было бы, если бы перестали.

Он медленно повернулся к ней.

На этот раз в его взгляде не было приказа. Не было даже привычной защиты. Только усталость и что-то обнажённое, почти невозможное для такого человека.

— Вы говорите опасные вещи.

— Сегодня день такой.

— Вы не боитесь?

— Боюсь.

— И всё равно говорите.

— Обычно страх не исчезает, если молчать.

Он посмотрел на неё долго.

Потом тихо сказал:

— Я не знаю, как вернуться к ним.

Не «к детям».

К ним.

Алиса почувствовала, что сейчас нельзя дать лёгкий ответ. Нельзя сказать: просто обнимайте чаще, просто говорите ласково, просто будьте рядом. Ничего здесь не было «просто». Дом слушал. Совет ждал. Савель улыбался. Печать помнила ложь. Дети боялись собственных имён.

— Начните с малого, — сказала она. — Завтрак до Совета. Одно честное слово в день. Не уходить сразу, когда они спрашивают. Не обещать того, чего не сможете. И не считать нежность уступкой врагам.

— Вы составляете правила даже для меня?

— Нет. Только предлагаю распорядок.

Он посмотрел на неё так, будто хотел возмутиться, но сил не хватило. Или впервые не захотелось.

— Распорядок для снежного князя.

— Без упражнений в неподвижности.

И вдруг он почти улыбнулся.

Почти.

Но Алиса увидела.

Не холодную тень в уголке губ, как раньше, а короткое живое движение, от которого его лицо на мгновение стало моложе. Опасно моложе. Таким, каким он мог быть рядом с Элианой в летнем саду с портрета.

Алиса отвела взгляд первой.

Не потому, что испугалась его. Потому что испугалась себя. Слишком легко было в этот миг забыть, что она в чужом мире, в чужом теле, среди интриг, где любая близость может стать оружием.

Рэйнар тоже будто почувствовал границу.

Он выпрямился.

— Я заберу письма.

— И ледяную записку?

— Да.

— Осторожно. Марта сказала, что некоторые послания хотят, чтобы их держали дольше.

Он посмотрел на неё резко.

— Марта знает больше, чем говорит.

— Здесь все знают больше, чем говорят.

— Не все понимают, что знают.

Он завернул ледяную записку в плотную ткань, письмо положил внутрь кожаной папки и