Нежеланная гувернантка снежного князя - Алекс Скай

— Страж окна идёт с нами.

— Он не страж окна, — сонно поправила Мира. — Он страж меня.

— Тем более.

Эйран шёл рядом до дверей детских комнат. Он не сказал ни слова, но следил за отцом так пристально, словно проверял каждый шаг: не слишком крепко держит, не слишком быстро идёт, не забудет ли наклониться у порога, где Мира всегда боялась тени от старой балки.

Рэйнар не забыл.

Или заметил взгляд сына.

Или наконец начал видеть сам.

Когда Миру уложили, она уже почти спала. Но в последний миг поймала Алису за рукав.

— Вы завтра будете?

— Да.

— А папа?

Рэйнар стоял у изножья кровати.

Алиса не ответила за него.

Князь молчал чуть дольше, чем нужно для лёгкого обещания.

— Утром зайду, — сказал он.

— До завтрака?

— До завтрака.

— А если Совет позовёт?

— Совет подождёт.

Мира закрыла глаза, и на её лице появилось такое недоверчивое спокойствие, что Алиса отвернулась к окну. Не потому, что хотела спрятать слёзы. Нет. Слёз не было. Было другое — тяжёлое чувство, что она присутствует при возвращении чего-то потерянного, и каждое неверное слово может спугнуть этот тихий, поздний шаг.

Эйран остался у двери своей комнаты.

— Вы тоже скажете мне утром?

Рэйнар посмотрел на него.

— Что?

— Что Совет подождёт.

— Если он позовёт — скажу.

— А если не позовёт?

Князь чуть опустил голову. Будто признал удар.

— Тогда всё равно скажу.

Эйран кивнул и ушёл в комнату, не пожелав спокойных снегов. Но дверь не закрыл. Оставил приоткрытой.

Для него это было почти объятие.

Когда дети наконец улеглись, а Марта заняла место в соседней комнате с шитьём и свечой, Рэйнар вышел с Алисой в коридор.

Леди Берта стояла у серебряной двери.

— Дети уснули? — спросила она.

— Мира — да, — ответила Алиса. — Эйран делает вид, что не спит.

— Значит, всё как обычно.

В голосе управляющей не было привычной сухости. Она выглядела утомлённой так, будто этот день отнял у неё не силы, а старые доводы.

Рэйнар остановился.

— Завтра утром дети завтракают в малой столовой. Без гостей. Без обсуждения приёма.

— Да, ваша светлость.

— Лорда Савеля в детское крыло не допускать.

Берта опустила глаза.

— Он спросит причину.

— Пусть спросит меня.

Управляющая поклонилась.

Алиса промолчала, но внутри что-то настороженно дрогнуло. Запрет прозвучал правильно. Почти слишком правильно. Савель не был человеком, которого удерживает закрытая дверь, если за ней есть то, что ему нужно.

Когда они отошли дальше по коридору, Рэйнар сказал:

— Вы что-то увидели на окне.

Алиса не удивилась.

— Да.

— Что?

Она могла бы солгать. День и так уже был полон лжи, одна из которых спасла Эйрана, но теперь, после слов на стекле, любая неправда казалась опаснее обычного. Печать помнила ложь. Может быть, только ту, что прозвучала в зале. А может быть, всякий раз, когда кто-то искажал правду рядом с детьми, дом становился холоднее.

— Слова, — сказала Алиса.

Рэйнар замер.

— Какие?

— «Печать помнит ложь».

Он не отвёл взгляда. Но по лицу словно прошёл слабый морозный отблеск.

— Вы уверены?

— Да.

— Дети видели?

— Нет.

— Хорошо.

— Это не первый раз.

Рэйнар медленно повернулся к ней полностью.

— Что значит не первый?

Алиса рассказала про ледяную записку на подушке. Не всё — только то, что нужно. Без Марты. Без её предупреждения о льде, который хочет, чтобы его держали дольше. Без собственного ящика, где послание до сих пор лежало завернутое в платок.

Чем дольше она говорила, тем мрачнее становилось лицо князя.

— Почему вы не сказали сразу?

— Не знала, кому можно доверять.

— Мне?

— Вам тоже.

Ответ вышел слишком честным.

Рэйнар несколько секунд молчал.

— Разумно, — сказал он наконец.

Алиса ожидала гнева. Приказа. Обвинения в самоуправстве. Но это короткое «разумно» почему-то ударило сильнее. В нём было признание: в его доме действительно не всякая правда безопасна даже для него.

— Покажите записку, — сказал он.

— Она в моей комнате.

— Сейчас.

Её комната встретила их тем же холодом, что и в первую ночь, только теперь Алиса уже различала оттенки этого холода. От окна тянуло обычной зимней сыростью. От стены с потайной дверью — детским шёпотом и старым страхом. От ящика стола — чужой волей.

Она достала платок.

Ледяная пластинка внутри стала тоньше, но не исчезла. Слова всё ещё темнели под прозрачной коркой:

Не спасайте их. Они уже принадлежат двору.

Рэйнар не взял записку сразу. Сначала посмотрел на неё, потом на Алису.

— Вы держали это у себя весь день?

— Да.

— И всё равно повели детей на приём?

— Именно поэтому не хотела оставлять их одних.

Он взял платок за края и поднёс лёд к свету.

— Это не рука Савеля.

— Вы уверены?

— Почерк не его.

— Лёд умеет иметь почерк?

— В этом доме — да.

Алиса уже не знала, удивляться ли таким ответам.

— Но знак на первом письме был его. Перечёркнутый круг. Такой же на его перстне.

Рэйнар резко посмотрел на неё.

— Каком письме?

Алиса открыла саквояж и достала письмо, найденное в первый вечер. То самое, где госпоже Вейр предписывали не привязываться к детям, не пытаться понять их и не спрашивать о княгине.

Рэйнар прочитал его дважды.

На второй раз лицо его стало не холодным — пустым. Это было хуже.

— Я не писал этого.

— Я знаю.

— И не утверждал.

— Я догадывалась.

— Вы приехали по распоряжению канцелярии Северного дома. Официальному. Но это… — он сжал письмо так, что бумага хрустнула, — это частное указание.

— Настоящей Алисандре?

Его взгляд зацепился за её лицо.

Слишком внимательно.

Алиса поняла: неосторожно. Она сказала «настоящей» слишком естественно.

— Что вы имеете в виду? — спросил он.

Сердце ударило сильнее.

Перед ней стоял человек, который сегодня защитил сына перед двором, отнёс дочь в спальню и узнал, что кто-то в его доме пишет ледяные угрозы. Сказать ему правду о себе? Сейчас? Что она не Алисандра Вейр, что проснулась в чужом теле, что сама не понимает, почему дом пропустил её через северные ворота?

Нет.

Не потому, что он не заслуживал правды.

Потому что эта правда сейчас раздавит