Нежеланная гувернантка снежного князя - Алекс Скай

— Хорошо.

Эйран повернулся к окну.

— Он не должен быть регентом.

— Я согласна.

— Согласия мало.

— Тогда будем искать, что ещё есть.

Мальчик посмотрел на неё.

— У нас есть рисунки.

— Иногда рисунки говорят больше, чем взрослые письма.

— Взрослые рисункам не верят.

— Некоторые — нет.

— А вы?

— Я верю, что дети рисуют не просто так.

Эйран молча взял чистый лист.

К вечеру стало ясно: Совет не отступил. Рэйнара задержали внизу. Леди Берта принесла новости сама, закрыв за собой дверь детской галереи.

— Формального решения нет, — сказала она. — Но лорд Гайрен поддержал предложение о временном попечении. Леди Орлана не возражает. Белые Высоты сомневаются. Савель настаивает, что это защитит князя от обвинений в предвзятости.

— Как удобно, — сказала Алиса.

Берта устало посмотрела на неё.

— В политике удобство часто называют мудростью.

— А детей кто-нибудь спрашивает?

— На Совете их могут попросить выступить.

Мира, сидевшая у стола, уронила мелок.

Эйран встал так резко, что стул отъехал назад.

— Нет, — сказал он.

Леди Берта закрыла глаза.

— Именно поэтому их готовили к неподвижности.

— Их готовили к молчанию, — ответила Алиса.

— Иногда молчание спасает.

— Иногда сдаёт без боя.

Берта не ответила.

Вечер тянулся тяжело. Алиса не стала устраивать уроков. Они сидели в галерее, строили безопасную карту, потом переставляли кубики, потом Мира устала и легла на ковёр у камина, завернувшись в плед. Эйран рисовал молча. На этот раз не башню, не дерево и не чашу.

Он рисовал лицо.

Без улыбки.

Слишком правильное.

Савеля.

— Он всегда видит, если мы говорим плохое, — сказал Эйран.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что потом приходит.

Мира под пледом не спала. Алиса видела, как она зажмурилась сильнее.

— Наяву? — спросила Алиса.

Эйран пожал плечом.

— Иногда.

— А иногда?

— В коридорах сна.

Мира села резко.

— Не говори!

Эйран замолчал.

Алиса медленно отложила кубик.

— Мира.

Девочка смотрела на неё огромными глазами.

— Он услышит.

— Сейчас здесь только мы. Я, ты, Эйран. За дверью Марта и стража. Леди Берта внизу. Твой отец тоже внизу. Савеля здесь нет.

— Вы не знаете.

— Не знаю. Но хочу понять.

Мира покачала головой.

— Если понять, он придёт.

— А если не понимать, он всё равно приходит?

Девочка застыла.

Этот вопрос попал туда, куда должен был.

Алиса подвинулась ближе, но не касалась её.

— Я не буду заставлять. Но ты можешь сказать маленький кусочек. Такой, который поместится в ладошку.

Мира посмотрела на свою ладонь. Потом спрятала её под плед.

— Он говорит, что это игра.

Эйран отвернулся.

— Какая?

— В имена.

Алиса почувствовала, как похолодели пальцы.

— Он играет с вами в имена?

Мира кивнула.

— Когда?

— Когда темно.

— Он приходит в комнату?

— Нет.

Пауза.

— То есть не ногами.

Алиса не стала поправлять странную детскую логику. Для Миры это было точное объяснение.

— А как?

Девочка посмотрела на закрытое зеркало.

— Через сон. Иногда через стекло. Иногда через белую дверь, которой нет днём.

Эйран сжал мелок так крепко, что тот сломался.

— Мира, хватит.

— Нет, — сказала девочка вдруг. Голос дрожал, но она продолжила: — Алиса сказала, плохое тоже можно сказать.

Алиса кивнула.

— Можно.

Мира смотрела теперь только на неё.

— Дядя Савель приходит к нам во сне и забирает наши имена.

Тайна старой башни

— Дядя Савель приходит к нам во сне и забирает наши имена.

После этих слов в галерее стало так тихо, будто даже старый замок перестал дышать.

Алиса не шевельнулась. Не ахнула. Не оглянулась на закрытое зеркало, хотя очень хотелось. Не сказала: «Такого не бывает». В этом доме слишком многое уже бывало — лёд писал предупреждения, окна отвечали на ложь, дети слышали стук там, где взрослые предпочитали слышать ветер.

Мира сидела на ковре, закутанная в плед до подбородка, и смотрела на Алису так, словно после сказанного ждала наказания. Не от неё даже. От воздуха. От стен. От того самого «он услышит», которое в её маленьком мире было не страхом, а правилом.

Эйран стоял у окна спиной к ним. Сломанный мелок лежал на столе двумя чёрными кусочками. Мальчик не оборачивался, но плечи у него напряглись так, будто он готовился закрыть сестру собой даже от слов, которые уже прозвучали.

Алиса медленно опустилась на ковёр напротив Миры.

— Как он их забирает? — спросила она тихо.

Девочка прижала ладони к груди.

— Нельзя рассказывать всё.

— Тогда не всё. Только тот кусочек, который не сделает тебе больнее.

Мира моргнула. Подумала.

— Он просит назвать себя.

— Твоё имя?

— Сначала нет. Сначала маленькие. Как зовут птицу. Как зовут страх. Как зовут дверь. Потом говорит, что если я сама не скажу, он всё равно узнает.

— И ты говорила?

Девочка медленно кивнула.

— Один раз. Я сказала имя птицы. Потом утром забыла.

Алиса посмотрела на стеклянную птицу, лежавшую рядом на подушке. Прозрачное крыло ловило свет камина. Вторая сторона оставалась неровной, с тонкой трещинкой у основания.

— И с тех пор она не говорит имён, — сказала Алиса.

Мира сжалась.

— Вы поняли.

— Не всё. Но чуть-чуть.

Эйран вдруг резко повернулся.

— Она ничего не должна была говорить.

— Ты защищал её молчанием, — сказала Алиса. — Это понятно.

— Вы не понимаете.

— Тогда объясни.

Он сжал кулаки.

— Если сказать про сон, он приходит быстрее.

— Савель?

— Не называйте.

Мира втянула воздух.

Алиса сразу кивнула.

— Хорошо. Не буду.

Эйран посмотрел на дверь, потом на зеркало, потом на нижний ящик стола, где лежали рисунки.

— В коридорах сна всё белое, — сказал он. — Не как снег. Как бумага, на которой ещё ничего нет. Там двери без ручек. Он стоит у самой большой. Улыбается. Говорит, что у каждого имени есть ключ. Если отдать имя, дверь откроется.

— Какая дверь?

Мира прошептала:

— Та, которой нет днём.

Алиса почувствовала, как слова складываются в новую линию. Белая дверь. Имена. Башня. Печать. Савель. Дети, которых хотят передать под его попечение. Не потому ли он так уверен? Не потому ли ему нужны не тела детей, не присутствие рядом