Нежеланная гувернантка снежного князя - Алекс Скай

Потом сказал:

— Сегодня ты остановился.

Эйран поднял голову.

— Я заморозил окна.

— Но остановился.

— Вы сердитесь?

Пауза была короткой. Но в ней успел поместиться весь старый дом.

— Нет, — сказал Рэйнар. — Я горжусь тем, что ты смог вернуть холод в чашу.

Мелок выпал из пальцев Эйрана.

Мира открыла сонные глаза.

Алиса отвернулась к окну, потому что этот момент не принадлежал ей.

За стеклом ночь медленно ложилась на двор. Каменные волки стояли вдоль дорожки, а за ними темнела башня. На миг Алисе показалось, что в одном из её верхних окон мелькнул слабый белый свет.

Потом исчез.

А на стекле перед Алисой, поверх тонкого инея, проступили три слова:

Печать помнит ложь.

Снежный князь без короны

Печать помнит ложь.

Слова проступили на стекле тонкими белыми линиями, будто кто-то провёл по нему острым ледяным ногтем. Они не сразу стали читаемыми. Сначала Алиса увидела только морозный узор: три коротких изгиба, одну длинную черту, россыпь мелких снежинок вокруг. Потом линии собрались, вытянулись, и смысл ударил так тихо, что от этой тишины похолодело под рёбрами.

Печать помнит ложь.

За её спиной Рэйнар говорил с Эйраном.

— Ты не обязан был делать птицу красивой, — сказал князь.

Голос его был сдержанным, почти ровным, но Алиса слышала в нём осторожность человека, который идёт по тонкому льду и понимает: один неверный шаг — и всё треснет снова.

— Она была некрасивая, — ответил Эйран.

— Но удержала холод.

— Алиса сказала, надо дать ему место.

— Значит, ты дал.

Пауза.

— Вы правда гордитесь? — спросил мальчик.

Алиса не оборачивалась. Она смотрела на слова на стекле и боялась пошевелиться, потому что если сделает шаг, дети заметят. Если промолчит слишком долго — Рэйнар заметит. Если сотрёт — печать, кем бы или чем бы она ни была, поймёт, что её сообщение дошло.

— Да, — сказал князь.

Одно слово.

Не торжественное. Не тёплое в привычном смысле. Просто слово мужчины, который привык прятать нежность под камень, а теперь впервые позволил ей выйти наружу без доспехов.

Эйран молчал.

Мира, сонная в кресле, шевельнулась под пледом.

— А мной вы тоже гордитесь?

Вопрос прозвучал так тихо, что Алиса почувствовала, как у неё сжимается сердце. В нём не было кокетства, не было детского желания похвалы за красивое платье или правильный реверанс. Только страх оказаться забытой рядом с братом, который сегодня заморозил зал и сделал ледяную птицу.

Рэйнар ответил не сразу.

Алиса всё ещё смотрела на стекло, но теперь уже не видела букв. Она ждала его ответа так остро, будто от него зависело, останется ли это хрупкое вечернее тепло в галерее или снова уйдёт в стены.

— Тобой тоже, — сказал он наконец. — Ты не убежала. И сказала правду, когда боялась.

Мира повернула голову на подушке.

— Я плакала.

— Можно плакать и быть смелой.

Девочка нахмурилась сквозь сон.

— Кто вам сказал?

На этот раз пауза была другой. Алиса почти услышала, как Рэйнар ищет, спрятаться ли за приказом или ответить честно.

— Я сам не сразу понял.

— А теперь?

— Теперь учусь.

Мира подумала.

— Медленно.

Эйран тихо фыркнул.

Алиса прикрыла рот ладонью, чтобы не выдать улыбку, но тут же вспомнила о стекле.

Слова начали исчезать. Не таять — исчезать, втягиваясь обратно в морозный узор. Последней осталась буква, похожая на изогнутую ветвь, потом и она распалась на снежную пыль.

В окне снова отражалась только галерея: дети у стола, князь напротив, закрытое зеркало под белым покрывалом, Алиса в сером платье у занавеса.

И башня за её спиной в тёмном стекле.

— Госпожа Вейр, — сказал Рэйнар.

Алиса обернулась.

— Да, ваша светлость?

Он стоял уже у двери. Эйран снова склонился над рисунком, но теперь не прятал его. Мира почти засыпала, сжимая в ладони край пледа. Стеклянная птица лежала рядом с ней на подлокотнике, поймав огонёк свечи целым крылом.

— Вам нужно отдохнуть.

Фраза была обычной. Даже почти заботливой. Но в его взгляде было другое: вопрос. Он видел, что с ней что-то случилось. Не знал что, но заметил.

Алиса вдруг поняла: за эти несколько дней он стал смотреть на неё иначе. Не мягко. Не доверчиво. Но внимательно — не как на досадную гувернантку, не как на временную фигуру у детей, а как на человека, чья тишина тоже может что-то значить.

— Сначала уложу Миру, — сказала она.

— Марта справится.

— Мира ждала, что я вернусь.

— Вы вернулись.

— Этого иногда мало.

Рэйнар не возразил.

Раньше возразил бы. Сказал бы, что детям не нужна привязанность, что порядок важнее привычек, что гувернантки уходят, а дети должны привыкать к долгу. Сейчас он только посмотрел на дочь, почти уснувшую в кресле, и в его лице на мгновение появилась растерянность. Не слабая. Страшная. Растерянность человека, который вдруг видит перед собой не наследницу, не источник опасного дара, а маленькую девочку, которую надо перенести в постель, но он не уверен, имеет ли право коснуться её так просто.

Алиса подошла к Мире.

— Пора спать.

— Я не сплю, — пробормотала девочка, не открывая глаз.

— Конечно. Ты просто проверяешь веки изнутри.

Мира сонно кивнула.

— Они на месте.

Эйран поднял голову.

— Она не дойдёт.

— Дойдёт, если очень захочет.

— Не захочет.

— Тогда придётся нести.

Мира мгновенно открыла глаза.

— Не леди Берта.

— Нет, — сказала Алиса.

Девочка посмотрела на неё, потом на отца.

В этой короткой паузе было больше, чем в любом разговоре. Мира не просила. Не протягивала руки. Просто смотрела на князя так, будто перед ней стоял человек, которого она когда-то знала, потом потеряла, а теперь боялась узнать снова и ошибиться.

Рэйнар не двинулся сразу.

Алиса видела, как он борется сам с собой. Как привычка держаться на расстоянии, чтобы не сделать больно, сталкивается с детским взглядом, которому расстояние уже сделало достаточно.

— Можно я отнесу тебя? — спросил он.

Не приказал.

Спросил.

Мира моргнула.

— Вы меня не уроните?

— Нет.

— Княжески?

— Отцовски.

Девочка задумалась. Потом протянула руки.

Рэйнар взял её осторожно, почти неловко. Слишком бережно для мужчины, которого все считали ледяным. Мира сразу уткнулась щекой в его плечо, но пальцы всё равно потянулись к стеклянной птице.

Алиса подняла птицу и положила