Медовый дом княжны Полины - Эва Гринерс

- Что-то, Дмитрий, все у вас как-то грустно получается. Неужто все так в Санкт-Петербурге нехорошо? - поинтересовалась я.

- Ой, - встрепенулся юноша, - что вы, Полина Ефимовна! Я, ей-богу, не хотел, чтобы у вас создалось такое впечатление о нашей столице! Нет, конечно, пока еще град сей новый, только обустраивается. Но вот увидите, с каждым годом Санкт-Петер-Бурх будет все краше! Настроим больших красивых зданий на европейский манер, и сады зацветут повсюду. А после и набережные камнем закроем. Уж Андрей Петрович так за это радеет - почитай, разом на всех своих стройках одновременно присутствует. Их завсегда по тридцать, а то и сорок штук. Да еще поспевает новые прожекты составлять, не иначе как вместо сна.

- А кто это - Андрей Петрович? - стало интересно мне.

- Андрей Петрович Трецин - главный царев архитектор. Весь город по его плану создаётся и все самые важные здания. И даже всякий, кто хочет своё жильё выстроить, обязан у него соответствующий его званию чертёж дома получить.

- Что ж, это он: для каждого домишки план составляет?

- Ну, тут все не так сложно. Всякий дом должен соответствовать образцу, коих три: домишки для простого люда, строения для людей побогаче - торговых людей, фабрикантов да простых дворян, а для самых знатных да богатых или к государю приближенных - каменные в два этажа. Вот как у батюшки вашего. Он из первых тут селиться решил, так ему прожект исполнил еще прежний архитектор, француз Леблан. А уж он был большой художник, в создании прекрасного сведущий.

- Выходит, Андрей Петрович не так сведущ? - где-то даже обиделась я за известного итальянца Трезини.

- Я вовсе не это хотел сказать, - порозовел подпоручик. - Просто Андрей Петрович сам не из людей искусства, он из наших, из инженеров. Он нам в школе, когда краткий курс архитектуры читал, так все время повторял: «Первейшая из главных работ есть Санкт-Петер-Бурхская фортификация!». Очень уж ему хочется крепость побыстрей закончить.

Между тем картинка за окном поменялась. Теперь по улицам-линиям с обеих сторон дороги тянулись ряды основательных деревянных изб. Мы проехали несколько лавок, трактир, потом небольшую церквушку или часовню.

- Ой, - сказала Авдотья, - какая церковка необычная!

- Так это не наша церковь православная, - отозвался Дима, - это капелла для тех, кто веры католической. На этих линиях всё больше иностранцы селятся: немцы, голландцы, итальянцы, а первее всех - французы. Потому это место францужеской улицей в народе прозвали. Здесь всякого рода люд обитает: и механики, и лепщики, и каменщики, и штукатуры: всякие ремесленники. Есть учёные. Ну и художественных дел мастера: Варфоломей Растрелли с сыном, Каравак Люи, Антон Кардасей...

Тут Митя, завидев что-то, быстро высунулся наружу и крикнул вознице:

- Стой, стой!

Мы встали. Я недоуменно посмотрела на юношу.

- Вот, право слово, удача! - возбужденно произнес он. - Только я вам Про Андрея Петровича говорил, а тут и сам он. Пойдёмте скорее, я вас с ним познакомлю!

Он выскочил, обежал карету и подал мне руку. Я вышла. Неподалёку от нас, у невысокой ограды о чем-то разговаривали трое мужчин.

- Андрей Петрович! - замахал Митя рукой.

- О! Мой юный друг Дмитрий! - откликнулся длинноносый мужчина в распахнутой шубе, из-под которой виднелся военный мундир.

Мы подошли ближе. Дима, как самый младший, снял треуголку и поклонился, я сделала книксен, а мужчины приподняли свои шляпы.

- Синьоры, это мой друг и коллега по инженерному делу Димитрий Ратиевский, - произнес с заметным акцентом Трезини. - Подающий многие надежды юноша. Прошу любить и жаловать! А кто эта прекрасная синьора, Дима, которую мы имеем удовольствие лицезреть рядом с вами?

- Позвольте представить вам, господа, мою добрую знакомую, княжну Полину Ефимовну Рахманову! - сказал Митя, и я склонила голову.

- Оу, вы, должно быть, дочь Ефима Никаноровича? - поинтересовался архитектор. Мне оставалось только кивнуть в ответ. Он поспешил представить своих собеседников.

- Это мастер скульптур Николай Ивановитч Пиновий, который оказывает мне честь разделить кров, и мой ученик и помочник Михаил Григорьевитч Земцов!

«То есть этот Пино или сосед, или квартирант» - поняла я. Для иностранца русский язык Петровича, в общем, был не так уж плох.

- Вы, верно, гуляете Дмитрий? - поинтересовался Трезини.

- Да, мы хотели посмотреть виды с восточного мыса, - ответил тот.

- Ну что же вы станете бродить среди строек, - сказал Земцов. - Там и старые здания не до конца снесены, и новые еще не закончены.

- Ну, ты не прав, Миша, - возразил архитектор, - самóй природной красотой нельзя не восхититься. Опять же, оттуда видна и крепость, и как возводится в ней каменный собор Петра и Павла, и новый зимний дворец Петра Алексеевича, и церковь Исаакия, которую мы тоже в камень переоденем скоро... Да и на нашей стороне много чего имеется: здание Куншткамеры, Гостиный двор, дом Двенадцати коллегий, дворец Прасковеи Феодоровны, невестки царёвой...

- Ну, так и есть, - проворчал мрачный Пино, - мон дьё! Вы решиль демонстрасьон пур мадмуазель всякое неустройство, - его акцент был просто чудовищным. - А ви б лутше показать ей парк де пранс.

- А действительно, Андрей Петрович, - поддержал смурного француза Земцов. - Вы же пока Александру Даниловичу дворец обустраиваете, можете провести молодых людей вовнутрь, да и парк показать. Хоть там зимой и не так интересно, как весной да летом, зато они смогут на катальной горке повеселиться.

- Потшему бы и нет? - ответил Трезини. - Князь Меншиков, коли не в делах, а дома окажется, то точно княжне Рахмановой не откажет в приёме: больно уж Пётр Алексеевич к вашему батюшке благосклонен. А и, право слово, приезжайте часов после двух ко дворцу. А нет, так завтра утром: я всяко вас выйду встретить.

- А нельзя ли мне и подружек взять? - спросила я, переживая за Авдотью с Настей.

- Ну отчего же нет? - улыбнулся Андрей Петрович. - Берите!

Глава 21

- Доменико! - из-за угла дома появилась молодая женщина в шубке и меховой шапке. Волнистые черные волосы спускались на ее плечи. - Всё уже остывает! - она возмущенно вскинула руку и щёлкнула пальцами. - Никола́, Микеле, идите скорей!

Нашего присутствия она словно не заметила, повернулась и пошла