Братья - Алёна Шахнина

И уже хотела уйти в душ, уже схватила ручку, но, проклиная себя, застыла у двери.

— Ян, что с рукой? — спросила я.

Она пожала плечами и подняла на меня мокрые глаза. Наверное, так же сидел и Павлик, когда его побили. Несчастный, запуганный, заплаканный. Ждал, что ему помогут, пожалеют, но никто не пришел, потому что меня не было рядом. И никого не было, потому что там, в детдоме, никогда не жалеют.

Я села к Яне на кровать и жестом показала, чтобы она убрала руку. И когда она открыла предплечье, я присвистнула. Сильный отек от запястья до локтя, синяк на коже. Почти наверняка перелом.

— В больницу почему не пошла?

— Да вроде нормально было, а под вечер вот… А сейчас уже поздно.

— Сильно болит?

Яна кивнула, и крупная слеза потекла по ее щеке. Ну вот за что мне это? От других требую, чтобы не жалели меня, а сама жалею других. Может, потому что Яна так похожа на Павлика? Даже глаза такие же большие, голубые, под черными густыми ресницами. И плакала так жалостливо, что сердце сжималось.

— Пошли, — сказала я со вздохом. — Больница далеко?

— Минут тридцать пешком, — тихо сказала Яна. — Да ладно, до утра потерплю. Нас же не пустят назад.

— Вставай, — настаивала я. — В больнице переночуем, если вахтер не пустит. Попробуем договориться.

Яна встала и, придерживая руку, поплелась за мной. Постанывала от боли, и этим придавала мне сил, хотя их уже совсем не оставалось. Но бросить девчонку я не могла, и сразу вспомнила слова Матвея о том, что люди иногда помогают просто так. Это все он со своей заботой, показал, что в этом мире нельзя оставлять друг друга в беде. А раз Матвей не нуждается в моей помощи, и отплатить мне ему нечем, я поступлю так, как поступил бы он. Может, мне даже понравится это. Может, я стану чуточку добрее и перестану ненавидеть людей.

Мы спустились по лестнице, и я подошла к вахтеру.

— Ольга Николаевна, нам в больницу надо. У девочки рука, кажется, сломана.

— Как! — ахнула вахтер. — Здесь сломала?

— Нет, в институте упала. Вы нас пустите, когда мы придем?

Вахтер заохала, схватила телефон и начала кому-то звонить.

— У нас ЧП. Девочка руку сломала. Что делаем: скорую вызываем или отпускаю в больницу? Поняла.

Ольга Николаевна убрала телефон и выглянула со своего поста на Яну. Посмотрела обеспокоенным взглядом на дрожащие губы, на сомкнутые вокруг запястья пальцы и сочувственно покачала головой.

— Сейчас Филатов подойдет, он ответственный за все ЧП.

Я закатила глаза, не понимая, почему мы тратим здесь время.

— А нельзя без него? Мы вроде взрослые уже.

— Нельзя. Это не простое общежитие, а при институте. Мы несем за вас ответственность, тем более, если травма произошла в стенах учебного заведения, — тараторила Ольга Николаевна заученную речь. — Все должно быть зафиксировано.

Я прислонилась к стене, думая о том, что вот бы в детдоме так несли ответственность за детей. Конечно, все это показное и желание контролировать, но именно такой дисциплины не хватает там. Возможно, и травм было бы меньше, и драк, и вообще дети стали счастливее и спокойнее.

В детдоме, конечно, тоже спрашивают — кто побил, где сломал руку, почему лежишь на полу и кровь из носа течет. Услышав ответ, любой ответ, даже если правду, ребенка молча отводят в медпункт и оставляют под присмотром врача. С драчуном могут провести беседу, но что это даст? В обычной школе учителя грозятся вызвать родителей; дома родители угрожают отобрать телефон. В детдоме шантажировать и наказывать нечем. Воспитатели не имеют права оставить без еды, применить физическое наказание, а в последние три года запретили и в угол ставить. Поэтому те, кто задирает других, так и живут безнаказанно, если не вступятся старшие воспитанники.

Яна снова застонала, и я кивнула ей в сторону двери. Ждать не было времени, как и мириться с местными правилами. Я вытолкала Яну на улицу под возмущения вахтера, и мы двинулись в сторону больницу. С Ольгой Николаевной разберемся потом, сначала надо помочь девчонке.

Мы молча шли по темной улице, и холодный ветер забирал сонливость. Я не чувствовала ног, но усталость стала уже привычным состоянием, и я боролась с ней как могла. Казалось, что еще чуть-чуть, я рухну на асфальт и больше не встану. Я не упаду в обморок, я просто усну на холодной, жесткой дорожке и мне будет плевать, что идет дождь.

Еще эта проклятая больница находилась так далеко, что я думала, мы никогда не дойдем. Я уже спотыкалась, еле волочила ноги, когда впереди, наконец, показалось трехэтажное здание. С облегчением выдохнув, я завела Яну в травмпункт и осталась ждать ее в приемной. Нам еще предстояла дорога в общагу с надеждой, что нас пустят ночевать. А если нет, то… что-нибудь придумаем.

Я не могла сесть на стул, потому что наверняка засну, как только спина почувствует опору. Стояла, прижавшись к холодной стене и активно боролась со сном. В больнице было тепло и почти тихо, но никакой шум уже не мог помешать мне заснуть. Спорт и работа отнимали очень много сил, но отказаться ни от одного, ни от другого я уже не могла.

Яну забрали в кабинет минут через двадцать, когда я почти заснула стоя. Она ушла со слезами, постоянно охала и стонала, а я все так же прижималась к стене. Сил не было даже на то, чтобы пошевелиться и отойти подальше от двери, от которой сквозило холодом. Я вздрагивала, обхватывала себя руками в попытках согреться, но дрожь хотя бы мешала заснуть.

В приемной открылась дверь, впустив поток холодного воздуха, и я скользнула по стенке вбок, чтобы меня не сбили.

— Насть, что случилось? — раздался знакомый голос, и я посмотрела одними глазами.

— Яна руку сломала, похоже, — тихо ответила я.

— Почему меня не дождались?

— Долго ждать. Ей больно.

— Могла сама мне позвонить!

— Тимур, давай без нотаций, а? — я оторвала голову от стены и посмотрела на него. — Могла, не могла. Какая разница?

— Разница в том, что я должен знать обо всех ЧП! — грубо ответил он.

— Ты узнал, какие ко мне претензии. Устроили тюрьму — ни войти, ни выйти. Умирать будешь, но скорая не приедет, пока товарищ Филатов не разрешит.

Тимур подошел ближе и молча разглядывал меня своим ледяным взглядом. Я не могла его выдержать,