Дочь драконов для змеиного князя - Екатерина Антонова

пустила корни. Адреналин резко впрыскивается в кровь. Инстинкты кричат: «Угроза! Уничтожить!» Но я сжимаю зубы, заставляя себя дышать ровно. Не сейчас. Не стоит нарываться.

Подхожу к стойке, накладывая легкую вуаль иллюзии. Для девушки-администратора я просто ничем не примечательный бледный, усталый мужчина.

Небольшое психическое давление и она вручает мне ключ-карту. Номер на третьем этаже, простенький, без излишеств. Все, что мне нужно.

Подхожу к окну. Смотрю на Бухарест.

Величественные здания в стиле бозар тонут в серой пелене снега и смога. Где-то вдали виднеются остроконечные шпили, напоминающие мне о другом времени, которое, возможно, было моим.

По телу пробегает холодок, смешанный с щемящей тоской. Я словно принадлежу этим старым зданиям и широким бульварам. Но это знание не приносит утешения, лишь усиливает чувство потери.

Решаю прогуляться, чтобы убить время до ночи. Холод пробирает до костей. Город медленно умирает.

Иду по бульвару, и вдруг спину пронзает острый злобный взгляд. Холодный ужас скользит по позвоночнику. Резко оборачиваюсь. Никого. Лишь метель да одинокие прохожие. Но ощущение не проходит. За мной следят.

Возвращаюсь в отель с тяжелым предчувствием. Каждая секунда ожидания — словно пытка. Я снова и снова прокручиваю в голове нашу ночь с Адилой. Ее тепло, доверие и счастливые слезы. И стыд сжигает меня изнутри.

Наконец наступает ночь. Я не брал с собой ничего. Все мое оружие — это я сам. И надежда. Хрупкая, как лед, но единственное, что у меня есть.

Выхожу на улицу. Темно, снег хрустит под ботинками. Сердце колотится, как бешеное, предвкушая и пугаясь того, что ждет впереди. Судьба. Я чувствую, что сегодня все изменится. Я узнаю, кто я. И, может быть, найду способ искупить свою вину.

Национальный музей истории — громадина из белого камня. Я обошел его днем, запомнил слабые места. Охранник у входа дремлет. Легкое внушение, и он отходит проверить «ложный» вызов. Я бесшумно проскальзываю внутрь.

Пахнет пылью и временем. Иду по мраморным залам, мои шаги эхом отдаются в гробовой тишине. Словно призраки, мимо меня проплывают витрины. И вот зал, посвященный Владу III. Моему тезке. Или… мне?

Голова начинает раскалываться. В висках стучит, в ушах нарастающий гул. Я вхожу под высокие своды. И вижу…

Под стеклянным колпаком у самого окна, освещенный призрачным светом луны, лежит он.

Это не просто оружие. Это произведение искусства, дышащее историей и силой. Длинный, идеально прямой, выкованный из темной стали клинок, на котором при определенном угле видны бесчисленные слои металла, словно кольца на срезе древнего дерева.

Они образуют причудливый волнистый узор, похожий на чешую дракона. Рукоять массивная, обтянутая черной кожей.

Ее венчает навершие в виде стилизованного дракона из черненого серебра. Чудовище изгибается в кольцо, его крылья обхватывают основание, а пасть с оскаленными клыками раскрыта в беззвучном рыке, и в этой пасти покоится крупный неограненный темный сапфир, мерцающий изнутри таинственным синим огнем.

Внизу табличка с надписью: Gladius Draconis (Меч дракона).

Даже сквозь стекло я чувствую исходящую от клинка холодную мощь. Он ждет.

Рука сама тянется к нему, преодолевая боль. Это мой меч. Я знаю это. В нем ответы на все мои вопросы. В нем мое спасение.

И тут…

— Вот ты и попался, Змей чертов!

На меня обрушивается ледяная волна ненависти. Резко разворачиваюсь. Из-за массивной колонны выходит Богдан.

Его лицо, искаженное холодной яростью, кажется воплощением всего моего проклятого прошлого. В его руке пистолет.

Дуло направлено на меня, в самое сердце, которое только начало оживать.

— Думал, сбежишь и все забудется? — злобно усмехается охотник, и его глаза вспыхивают ледяным огнем. — Гильдия не прощает. И я не прощу.

Он взводит курок.

Глава 30

Адила

— Самолет прибывает в аэропорт имени Анри Коанды. Всем просьба… — механический голос звучит будто из-под толстого слоя ваты, слова тонут в гуле двигателей и нарастающей внутри меня тревоге.

Уже на подлете к Бухаресту во мне разгорается странное, тревожное пламя. Оно не жжет, а леденит, сковывая душу нехорошим предчувствием. Что-то должно случиться… Что-то неотвратимое, страшное и…

— Адила? — Голос Горана пробивается сквозь наваждение. Он уже не кажется таким безжизненным. Кажется, я начинаю привыкать к его леденящему спокойствию.

— Здесь что-то не так, — выдыхаю, прижимаясь лбом к холодному стеклу. За ним заснеженный город, утопающий в сизой мгле. Не просто ночь, а беспросветный мрак, полная всепоглощающая безнадега.

— Опасность, — тихо, почти беззвучно произносит парень. Он не пугает, а констатирует факт. — Пойдем.

Мы выходим. Воздух аэропорта густой, ледяной, обжигающий. Каждый вдох дается с трудом, словно легкие наполняются не кислородом, а мельчайшими осколками стекла. Мир замирает в неестественном мертвенном оцепенении.

— Нужно вызвать такси.

И тут до меня доходит простая и неловкая вещь…

— Я румынского не знаю, — поправляю шерстяной платок на голове. Его всучила Ксюша при пересадке в Москве. Красивый, с причудливым узором, хранящим тепло чужих рук. Единственная ниточка к привычному миру, который остался где-то там, далеко.

— Știu (Я знаю), — ухмыляется Горан, и в его пустых глазах на миг вспыхивает озорная искорка.

Прищуриваюсь, чувствуя, как драконий нрав поднимается во мне волной жара.

— Инта таклякуни (Ты меня бесишь)! — рычу себе под нос на родном языке песков, пытаясь сдержать раздражение.

Горан улыбается чуть шире.

— Туше.

Вздергиваю подбородок, давая понять, что разговор окончен.

— Сейчас вызову такси. Подожди тут, — он ставит рядом со мной свой потертый армейский рюкзак и растворяется в уставшей толпе прибывших.

Я остаюсь одна. Осматриваюсь.

Первое, что замечаю — это тонны холодного, отполированного до стерильной чистоты стекла. Оно повсюду: из него сложены стены, уходящие в залитый призрачным светом потолок, оно отделяет меня от взлетных полос, где в сизой снежной дымке застыли стальные птицы.

Это не место, а состояние. Подвешенное, переходное. Лимб, где время течет иначе, растягиваясь в мучительном ожидании.

Воздух густой и безличный. Он впитывает в себя все запахи: сладковатую отдушку чистящих средств, терпкий аромат остывшего кофе из бумажных стаканчиков, легкую озоновую прохладу кондиционеров. Запах вечного нигде и одновременно везде.

Люди вокруг, словно манекены, застывшие в немых сценах. Одни сидят, сгорбившись над телефонами, их лица подсвечены синим призрачным светом экранов.

Другие бредут сонно, волоча за собой чемоданы на колесиках, чей монотонный гул стал саундтреком этого места. Дети, уставшие от искусственной ночи, капризничают, и их плач глухо впитывается в шум вентиляции и ковровое покрытие.

Здесь собрались все: те, кто уезжает с облегчением, те, кто возвращается с тяжелым сердцем, и те, кто просто застрял в этом промежутке между «было» и «будет».

Где-то над головой, скрытый