Преследуемая Хайракки - Каллия Силвер

Из зелени вынырнул комплекс. Невысокие здания, не столько возведенные на склоне, сколько встроенные в него; их поверхности покрывал камуфляж, делавший строения почти невидимыми сверху. Они настолько сливались с горой, что с высоты птичьего полета можно было увидеть лишь сплошные, нетронутые джунгли. Единственным исключением была посадочная площадка, на которую они приземлились — круг из темного материала, поглощающего свет, а не отражающего его.

Двери открылись, и жара ударила в нее, словно стена.

Воздух был густым и влажным, тяжелым от запахов растущей зелени, сплетения гнили и цветения — запахов жизни в ее самой неумолимой форме. В кронах гудели насекомые. Птицы перекликались на языках, более древних, чем само человечество. Где-то вдалеке раздался пронзительный крик — зверя или птицы, она не могла определить.

Серафина ступила на посадочную площадку и почувствовала, как джунгли давят на нее со всех сторон: живые, осознанные — так, что кожа покрылась мурашками.

— Тренировочная база, — сказала Морган, указывая на самое большое здание. — Здесь вы будете есть, спать и истекать кровью. На следующие четыре недели это весь ваш мир.

Четыре недели. Когда Морган впервые назвала этот срок, он казался вполне посильным. Но теперь, стоя в тени этой бесконечной зелени, он казался целой вечностью.

— А после?

Взгляд Морган сместился к горизонту, к чему-то, чего Серафина не могла увидеть.

— А после, — ответила она, — вы будете готовы к Исла-Сомбра.

У входа в главное здание их ждала женщина.

Она была миниатюрной, с темными, зачесанными назад волосами и лицом, миловидным той неброской красотой, которая не бросается в глаза. На ней была простая одежда, практичная для джунглей, но она всё равно не совсем вписывалась в эту обстановку. В ней чувствовалось какое-то спокойствие. Какое-то знание.

— Серафина, — представила Морган, — это Леони. Она отвечает за благополучие кандидаток — за те аспекты, с которыми я по этическим соображениям не могу справиться в одиночку.

Леони шагнула вперед и протянула руку. Ее хватка была теплой и твердой, а улыбка коснулась глаз. Судя по акценту — британка.

— Рада знакомству. Я знаю, что всё это… чересчур, — мягко сказано.

Леони тихо рассмеялась:

— Когда-то я сказала то же самое. А вообще, я говорила вещи и похуже. Кажется, я назвала Кариана ублюдком-похитителем прямо в лицо, что, оглядываясь назад, было, наверное, не лучшим моментом в моей жизни.

— Кариана?

— Марак Люксара. Мой… — она запнулась, словно подыскивая правильное слово. — Мой партнер. Мой муж в человеческом понимании, хотя это слово не совсем точно передает суть, — ее лицо смягчилось. — Двенадцать месяцев назад меня похитили. Продали на инопланетном аукционе. Кариан купил меня, и я очень долго злилась на него за это.

Серафина уставилась на нее:

— Вас похитили. А теперь вы помогаете вербовать других женщин?

— Я помогаю дать им выбор, которого не было у меня, — голос Леони был мягким, но прямым. — Программа подбора существует потому, что то, что случилось со мной, не должно случиться ни с кем. Мы с Морган отбираем кандидаток, проверяем их согласие, следим за тем, чтобы женщины, участвующие в программе, действительно хотели здесь находиться, — она слегка склонила голову. — Вы хотите здесь находиться, Серафина?

Вопрос ударил сильнее, чем должен был. Хотела ли она? Она приехала ради денег. Ради Арии. Ради Анджело. Но стоя здесь, во влажном воздухе базы в джунглях, готовясь к обучению охоте на инопланетного воина…

— Я не знаю, — призналась она. — Но я здесь. Это должно хоть что-то да значить.

Леони медленно кивнула:

— Значит. И, чтобы вы знали: вы можете отказаться в любой момент. Выбор всегда за вами, — ее лицо стало серьезным. — Но если вы останетесь, вам придется тренироваться так, словно вы идете на войну. Потому что это так и есть.

Она взглянула на Морган:

— Я оставлю вас обустраиваться. Поговорим позже.

Она ушла, и Серафина смотрела ей вслед, пытаясь примирить в голове то, что только что услышала. Похищена. Продана. А теперь… счастлива? Удовлетворена? В этом не было никакого смысла.

Но с другой стороны, во всем происходящем не было никакого смысла.

Первая неделя едва не сломала ее.

Серафина считала себя в хорошей форме. Восемь лет в морской пехоте, еще четырнадцать — в полиции; она поддерживала себя в тонусе, не теряла хватки и никогда не давала себе расслабиться. Она могла пробежать пять миль без остановки, всадить десять пуль в мишень размером с монету с пятидесяти ярдов и скрутить подозреваемого вдвое крупнее себя, если того требовала ситуация.

Здесь всё это не имело никакого значения.

Инструкторы гоняли ее жестче, чем любой армейский сержант. Это была смешанная команда из людей с военным прошлым и одного советника из расы Саэлори по имени Вел, которая наблюдала за всем своими пугающими черными глазами. Они гоняли ее по джунглям до тех пор, пока легкие не начинали гореть, а ноги не подкашивались. Они вкладывали ей в руки оружие, которого она никогда раньше не видела, и ожидали, что она освоит его за считанные дни. Они бросали ее в боевые симуляции против противников, которые не сдерживали ударов и которым было плевать, если у нее шла кровь.

И она пролила много крови.

Она могла уйти. Морган ясно дала это понять. Но сдаться казалось хуже, чем истекать кровью.

Поэтому она поднималась. Каждый раз.

По ночам, оставшись одна в своей комнате, она думала о семье.

Что бы подумала Ария, если бы могла увидеть сейчас свою старшую сестру? Копа, у которой всё должно быть под контролем, обучающуюся охоте на пришельца на секретной базе в Коста-Рике. Ария решила бы, что она сошла с ума. Возможно, так оно и было.

И Анджело. Ее отчим, который работал до полусмерти, пытаясь удержать семью на плаву после смерти матери. Тот, кто до сих пор пропускал прием сердечных таблеток, думая, что этого никто не замечает. Что бы он сказал, если бы узнал правду?

Она делала это ради них. Эту причину она называла самой себе, это было оправданием, которое придавало всему смысл.

Но поздно ночью, когда звуки джунглей давили на стены, а сон не шел, она признавалась себе в правде.

Частично она хотела этого сама.

Внутри нее копился гнев, свернутый тугой пружиной — годы гнева. Гнев на систему, которая подвела ее мать. Гнев на страховые компании, медицинские счета и бесконечную бюрократическую жестокость, которая в Америке сходила за здравоохранение. Гнев от того, что четырнадцать лет она наблюдала, как правосудие дает сбой, как виновные уходят от наказания, пока страдают невинные, и как