Нефритовое бюро непризнанных чувств - Виктор Алеветдинов

не активирован. Адресат не установлен. Содержит подлинную жизненную ци субъекта высокого служебного качества.

Вэй поднялся. Свет фонаря упал на него.

Аукционист повернул золотую маску к их местам.

— Первое признание инспектора Вэй Жэня.

Зал ахнул.

Сяо-Лань резко встала следом. Красная нить между их запястьями вспыхнула, удерживая их вместе.

Вэй смотрел на футляр на сцене, и лицо его стало таким белым, что отстранение от службы показалось мелкой неприятностью.

Аукционист улыбнулся маской.

— Начальная ставка: одно невысказанное чувство, достаточно сильное, чтобы изменить судьбу.

Глава 16

Аукцион редких чувств

Вэй Жэнь стоял у сцены Аукциона редких чувств и впервые не мог решить, какое нарушение записывать первым.

Свиток с его именем лежал в серебряном футляре на чёрном помосте. Не тот, что хранился в Нефритовом бюро под двойной печатью, а другой: копия, осколок той же магии или новый документ из украденной жизненной ци. Вэй чувствовал его под рёбрами — тонкой нитью, будто чужая рука привязала сердце к аукционному молоточку.

Аукционист в золотой маске поднял руку.

— Первое признание инспектора Вэй Жэня. Без адресата, без активации. Редкая возможность приобрести чувство человека, который всю жизнь оформлял чужие.

Зал зашептал.

Сяо-Лань стояла рядом. Красная нить между их запястьями удерживала их как пару, участников торгов и мишень. Вэй видел: она хочет броситься к сцене. Он тоже хотел. Это было худшим основанием для действия.

— Сядьте, — тихо сказал он.

— На сцене продают ваше признание.

— Именно поэтому нельзя действовать как человек, чьё признание продают.

— А как?

— Как человек, который намерен подать жалобу после кражи лота.

— Ненавижу, когда вы правы в неподходящее время.

Они сели. Сяо-Лань держалась за край стола так, будто это было горло аукциониста. Цикада №108 дрожал в нефритовой булавке.

— До особого лота — подготовительные редкости, — объявил аукционист. — Все с сертификатом происхождения, возврат после эмоционального присвоения невозможен.

На сцену вынесли стеклянный шар со смехом невесты — живым, ещё не задавленным семейными советами. Его купила женщина в жемчужной маске за три спокойных утра.

Следующим лотом стал забытый взгляд у моста, изъятый до брака, «без установленного ущерба текущему союзу». Потом — последняя надежда разведённого поэта: синяя птица с перебитым крылом роняла из клюва слова «может быть», «ещё», «вдруг».

— Хань Юй? — спросила Сяо-Лань.

— Нет. Другой поэт.

— Их много.

— Да.

У каждого лота висела бирка: происхождение, способ изъятия, остаточная боль, допустимое применение. Форма. Безупречная форма.

Вэй раньше думал, что преступление выглядит как нарушение формы. Теперь видел: форма может быть не щитом, а маской. Зал торговался забытыми комплиментами и утрами без сожалений. Молоточек ударил: продано.

Вэй поднялся бы, если бы Сяо-Лань не схватила его за рукав.

— Не сейчас. Сначала механизм защиты.

— Я уже вижу. Пока торг не завершён, лот защищён правом покупателя, продавца и ведущего.

— Значит, чтобы забрать ваше признание, нужно или купить его…

— Или разрушить торги.

— Разрушить звучит дешевле.

— И опаснее.

На сцену снова вынесли серебряный футляр.

— Особый лот вечера. Первое признание инспектора Вэй Жэня. Чувство не произнесено, но юридически подготовлено. Адресат не установлен. Возможна активация при правильном применении. Начальная ставка: одно невысказанное чувство, достаточно сильное, чтобы изменить судьбу.

Вэй поднял руку.

— Протест. Лот создан без моего согласия. Торг незаконен.

— Сертификат подтверждает наличие вашей жизненной ци.

— Наличие ци не равно согласию.

— Поэтому лот и не активирован. Мы продаём не чувство, а право на хранение до установления адресата.

Тошнота подступила к горлу.

Безупречно.

Отвратительно безупречно.

— Это извращение нормы.

— Это рынок, господин Вэй. Здесь нормы приходят в праздничном платье.

В зале засмеялись.

Сяо-Лань встала рядом.

— А если источник лота сам сделает ставку?

— Тогда выкупит собственное признание. Трогательно, хотя дорого.

— Чем можно платить?

— Тем, что ещё не сказано, но уже имеет силу.

— Нет, — резко сказал Вэй.

Она даже не посмотрела на него. Решение уже было принято.

Сяо-Лань не любила торги, где цену называли не деньгами. Но невысказанные чувства у неё были: злость на отца после реки, страх стать похожей на мать у сожжённой записки, детское желание, чтобы человек вернулся не потому, что должен, а потому что выбрал.

И ещё одно.

Новое. Не оформленное. Не признанное. Опасное.

Вэй смотрел на неё так, будто она собиралась шагнуть с крыши. В его лице были запрет, расчёт, вина и невозможность приказать.

— Вы не обязаны спасать мой лот.

— Лот? Вы правда называете так то, что они сделали?

— Я пытаюсь сохранить точность.

— Сохраните себя.

Он замолчал.

Аукционист поднял молоточек.

— Начинаем ставки.

В зале поднялись руки.

— Желание простить измену!

— Последняя гордость младшего сына!

— Семь неотправленных писем!

Каждая ставка вспыхивала огоньком. Футляр светился всё ярче.

Вэй шагнул к сцене, но красная нить натянулась.

— Если вмешаетесь, нас выбросят, лот уйдёт, и вы будете доказывать, что вас можно было купить только потому, что мы не успели его украсть.

— А если вы сделаете ставку?

— Выиграем время.

— Цена неизвестна.

— Известна.

— Что именно?

— Не ваше дело.

— Если вы платите за мой лот, это моё дело.

— Нет. Это моя ставка.

Аукционист услышал.

— Госпожа Ли Сяо-Лань желает участвовать?

Сяо-Лань подняла руку.

— Да.

Вэй схватил её за запястье.

— Не делайте этого.

Красная лента вспыхнула горячо. Сяо-Лань увидела знак Свата на его ладони, пустое место у пояса и человека, которого пытались использовать как инструмент, а он всё равно запрещал ей рисковать собой.

Вот за это она и испугалась: Вэй Жэнь стал тем, кого нельзя спокойно отдать в чужие руки.

— Отпустите.

— Сначала скажите цену.

— Нет.

— Сяо-Лань.

Имя прозвучало без «госпожи». Она почти дрогнула.

— Вы потом будете злиться.

— Уже.

— Значит, живой.

Она освободила руку и повернулась к сцене.

— Моя ставка: невысказанное чувство, которое я не позволяла себе назвать, потому что если назвать, придётся признать, что я снова дала человеку право причинить мне боль.

Зал стих. Даже Цикада замолчал.

Слова повисли между ней и помостом: не признание, без имени и «люблю», но достаточно близко, чтобы воздух потяжелел.

Над сценой вспыхнул свет.

«Ставка принята к рассмотрению».

Аукционист склонил голову.

— Редкое качество. Свежая рана с возможностью будущего. Сила высокая. Адресат