Сделай мне красиво! - Дина Зарубина

Мне принесли новое жесткое белье, самую простую сорочку и холщевое платье типа «мешок с рукавами», серого цвета. На вопросы ответили, что так положено. Ничего своего оставлять нельзя. Епископ боится, что я его панталонами задушу?

Даже ленты из кос выплели, волосы тщательно расчесали, и разрешили заплестись. Шнурок выдали кончик косы прихватить. Я диву давалась. Осталось только в рот заглянуть и в попу, а так везде посмотрели. А! Косяк, подошвы обуви не проверили, ротозеи! У меня там под стелькой золотые лежат! А могла бы и бритва быть!

Узкая темная комната без окон напоминала пенал. Кровать и табурет, вот и вся мебель. Пришлось сесть и пялиться в стенку.

Служанка принесла ужин. Жидкую несладкую кашу и кружку с водой. Водрузила на табурет и молча вышла. Я грустно повозила в миске ложкой. Не балуют тут приезжих.

Через час принесли мой саквояж.

Судя по беспорядку, из него все вытряхивали и рассматривали, потом запихнули комом, как попало. Но предупредили, что свою одежду не следует надевать. Проводили, вернее отконвоировали до уборной, где я под бдительным присмотром сделала все дела и умылась.

Хотя было, по ощущениям, не позднее восьми часов вечера, пришлось лечь спать. Мне даже свечки не дали! Слабый свет из коридора, чтоб ноги не переломать. Дверей в этих покоях предусмотрено не было, только проем. Черноморд поскакал осматриваться и обещал быть осторожным. Мы уже убедились, его никто тут не видел.

Серо и уныло, тусклый свет, редкие шаги и приглушенные разговоры. Серые стены, коричневая плитка. То ли не слишком роскошный склеп, то ли районная больница в глубинке. У меня было ощущение, что я нахожусь глубоко под землей. Даже уши слегка заложило. Хм, а правда, почему так давит?

Я настроилась, подышала, затем посмотрела на стены и потолок сквозь ресницы. Тонкие линии защитных заклинаний едва мерцали. А мы тут вот завиток покруче завернем, а тут линию истончим и оборвем. С едва слышным звуком лопнувшей струны линии погасли. Сразу стало легче дышать.

А ведь заклинания не защитные… а какие-то другие. Затхлые и погребом тянет, сырой землей. Спрошу у хухрика, когда вернется. Сон не шел. Комковатый тонкий матрас и жидкая подушка блином не давали расслабиться. Стало ощутимо прохладнее, и я свернулась клубком, ругая скаредность епископа. Одеяло могло быть и потолще! Да у меня на корвете условия были лучше!

Светлее не стало.

– Вставай, сестра, время идти в часовню, – меня грубо тряхнули за плечо. Зевая во весь рот, выбралась из кровати.

– Который час?

– Уже четыре!

Четыре? Четыре?! Они тут с ума все посходили? В умывальной плескались девушки и женщины, ни одна не ответила на мое приветствие. Ну и порядки!

Все шли в одном направлении. Ошибиться было трудно, коридор не разветвлялся. Несколько ступеней наверх, через сырой и темный двор, с квадратом не думавшего светлеть неба, миновали колоннаду и вошли с бокового входа в часовню. С противоположного входа входили хмурые заспанные слуги-мужчины. Мерцали свечи, по полу гуляли ледяные сквозняки. Первые ряды занимали малиновые бархатные плащи магистров. Им тепло, со злобой подумала я. За магистрами ряд синих ряс, три ряда серых, затем стражники. Я увидела знакомые лица, примелькавшиеся в дороге. После стражников рассаживались слуги. Женщины в самом конце, спиной к выходу. Чтоб не только ноги, но и спину застудить.

Я оглядела жидкий ряд прислужниц. Во-первых, их слишком мало, во-вторых ни одной молодой и крепкой. Все какие-то потрепанные, с серовато-желтыми одутловатыми лицами. С худыми руками и при этом полными животами. В монастыре жила всего сотня человек, а в прачечной трудились восемь прачек. На кухне добрый десяток, остальные в огороде или хлеву. Тут явно собралось человек триста, а служанок от силы дюжина. Тут женщин на самых грязных работах используют, какие мужику выполнять зазорно?

– Служит сам епископ? – спросила соседку. Она возмущенно посмотрела.

– Чего ради? Сегодня не праздник. Его Преосвященство пять раз в год служит. Увидишь, если повезет.

Ага. Епископ спит, служба идет. На кафедру забрался мужчина в зеленом одеянии с золотыми шнурами. Голос у него оказался необыкновенно зычный, долетающий до всех уголков храма. Кто бы сомневался, читал он на парлапату, и никто его из присутствующих не понимал, за исключениям магистров, да и из них далеко не все. В паузах вступал хор мальчиков.

Я вслушалась и заледенела. Мне немедленно захотелось выйти. А раз выйти не дадут, представлю себя внутри пустого стеклянного стакана. Бронебойного!

– Это что за служба? Какая-то особенная? – пришлось снова отвлекать соседку.

– Деревня, – фыркнула она высокомерно. Затем смилостивилась и пояснила: – Утренняя ежедневная служба, светиле́н.

Проповедник размахивал руками в такт, тяжелым гнетом ложились на слушателей слова древнего языка. «Силу тянут камни гнева, силу тянет королева, всех осушит, как бокал, тот, что гранями блистал»…

Я буквально видела, как затухают огоньки жизненной силы у присутствующих. Все сидели, не шевелясь, глядя на алтарь. А драгоценные камни, украшающие алтарь, наливались светом и хищно поблескивали. Проповедник махал руками, закручивая поток отнятой силы и вливал перед собой. Мне не было видно, кафедра имела бортики, но там явно что-то лежало, предмет, над которым дрожала дымка.

Хор зазвенел чистыми голосами, люди начали шевелиться. На серые лица возвращались краски.

– Это каждый день такое? – снова дернула соседку. – У нас по-другому читали!

– Да откуда ты вылезла? Ясное дело, каждый день. Так благостно, так тихо на душе после службы-то!

После энергетического кровопускания, естественно, тихо будет, никто даже голос повысить не сможет, сил нет. Никто не ссорится, не смеется, все свою работу механически делают, ничем не интересуясь. Аппетита у людей нет, постоянная апатия.

Люди шаркали ногами, выходя из храма. Ага, и тут такие же контуры мерцают. Что же за паучиха сосет силы? Королева? Интересно, жена или мать Фредерика Шестого? Или это самоназвание какой-то гнусной ведьмы? Вот уж точно, ведьмы – зло!

Дождавшись, пока храм покинет последний, я прошлась по проходу. Я же из деревни, мне все любопытно, хожу вот, разинув рот, на убранство дивлюсь. Нет, никто не следит. Зевающие мальчишки, как горох, брызнули с хоров, священник еще раньше удалился в боковую дверь. Вот он, кстати, понимал, что делает, махал руками совершенно осознанно.

Мне уже за магистра страшно, не чужой магистр, почти свой собственный. Как-то не хочется, чтоб его тихой сапой, мягкой лапой, какая-то мразь иссушила.

Еще раз оглянувшись, полезла по лесенке на кафедру. И что мы