Любовь и годы. Вдали от Родины - Марина Марковна Павловская

- Она восторжествует, но какой ценой? Крахом великой державы! – с горечью в голосе говорил офицер.- Что станет с бедными немцами после такой войны…

После завтрака Лиля осмотрела ногу Генриха, сделала массаж. Затем они спустились в парк. Генрих сорвал девушке ветку жасмина, который буйно цвел, наполняя воздух своим ароматом. Молодые люди побродили по аллеям, потом обогнули дом и вышли к хозяйственным постройкам. У ограды расхаживали солдаты с автоматами, в саду работали пленные женщины. Зося, похудевшая и подурневшая, издали улыбнулась Лиле. К Генриху подошел Дитц, говоря что-то о ночной грозе, о поломанной ветром яблоне.

Лиля, счастливая, об руку с Генрихом ходила по дорожкам парка. Их привыкли видеть вместе и не обращали особого внимания. Лиля чувствовала рядом сильную руку мужчины, готовую защитить, прийти на помощь. После долгих месяцев горького одиночества она, наконец, обрела друга, чья любовь отогрела ее, вернула к жизни. Если бы сейчас ее спросили, счастлива ли она, Лиля, не задумываясь, ответила бы: «Да! Да, да!»

Посыпанные мелким гравием дорожки были уже сухи. За густыми кустами тисса, где их никто не мог видеть, Генрих осторожно привлек к себе Лилю.

- Каким ветром занесло тебя в мой дом? – спросил он тихо.

Девушка приподнялась на цыпочки и прижалась щекой к его щеке.

- Я словно во сне,- призналась она.- Мне, как будто, снится добрый хороший сон.

- Это не сон. Это судьба.

- Ты веришь в судьбу? – снова, как вчера, спросила Лиля.

- Теперь верю. А ты? Что такое наша любовь, как не судьба?

- Да… И все-таки странно… Чтобы встретить тебя, я должна была оказаться далеко от Родины, вынести столько унижения и боли. Ведь это чудовищно: война, плен – и вдруг ты!

- Значит, именно так и должно было случиться, серьезно сказал офицер.

У ворот послышался гудок подъехавшего автомобиля.

- Бригитта! – вздрогнула девушка. На мгновение ей стало страшно, словно одно это имя сразу ввергло ее пучину унизительных будней.- Генрих, Бригитта! Что делать?

- Лиля, держись,- заговорил офицер.- Все должно быть, как прежде. Я знаю, ты сможешь, ведь ты умница. Еще немного, совсем немного. И не бойся, ведь я буду здесь, рядом.

- Да, да… Идем. Я смогу. Теперь я все смогу.

Лиля поднесла к лицу жасмин, в последний раз вдохнула его запах и бросила ветку на дорогу.

28.

Один за другим летели дни: один, другой, третий, счастливые и сумасшедшие. Лиля по-прежнему выполняла свои обязанности горничной, стараясь ничем не выдать себя. Как и раньше, она помогала Марте на кухне, убирала в комнатах, прислуживала Бригитте и Гансу. Все было, как прежде, но… теперь у нее был Генрих, милый друг. Он был здесь рядом, и она любила его. Лиля повеселела, оживилась, хотя старалась этого не показывать. Она сказала Генриху: « Теперь я все смогу», но как трудно было прятать радостный блеск в глазах, когда эта радость так и рвалась наружу!

С Генрихом они виделись лишь за завтраком, обедом и на вечернем массаже. Из боязни возбудить хоть малейшее подозрение Лиля в присутствии баронессы боялась поднять на него глаза. Часто быть вместе не удавалось. Бригитта и Ганс, как нарочно, в эти дождливые дни сидели дома. У фройлейн, к тому же была бессонница, и нередко она вызывала Лилю даже ночью.

Генриху всегда хотелось видеть Лилю. Когда она занималась делами, он ходил за ней по всем комнатам, повинуясь какому-то безотчетному желанию быть с ней рядом. Каждый день открывал ему в Лиле что-то новое: то ли локон, необычно выбившийся за ушком, то ли невиданный ранее жест. Как удивительна была эта молодая женщина, сколько в ней скрывалось ласки, нежности, нужных слов, такта! Генрих уже не вспоминал, что хотел только позабавиться с красивой горничной. Он любил. Страсть родилась в страшных муках. Час за часом Лиля входила в него, сметая из памяти все приключения, которыми так богата была его, Генриха, жизнь. Чувство это не походило ни на одно увлечение. Обычно женщины, каких он добивался, переставали его интересовать. Если он и продолжал с ними связь, то уже по некой обязанности, не ощущая прелести первого обладания.

Лиля была непохожа на тех женщин. Да и сам он казался себе иным. Это была не просто страсть. Лиля будоражила его душу, заставляла думать, оценивать собственную жизнь. Она стала незаметным мерилом его совести, заполнила все вокруг новым смыслом. А как мила она была в своей неопытной любви! Краснела, стыдилась… и все же безоглядно ей покорялась.

Бригитта и Ганс обычно обедали с Генрихом. Фройлейн в присутствии брата больше не задевала горничную, лишь подозрительно оглядывала ее, пытаясь угадать, что у нее с Генрихом. Все эти дни она зорко следила за братом и Лилей, вызывала ее даже ночью, никак не могла что-либо заметить, злилась и мучилась от собственного бессилия.

« Погоди, дерзкая тварь! – думала она.- Приедет барон, я с тобой рассчитаюсь!»

Бригитта мечтала, как шепнет отцу о поведении любовницы. Генрих будет ни при чем, можно рассказать, что Лиля сама вешалась ему на шею. Отец, конечно, выгонит ее, отправит в лагерь или солдатский притон. Там ей и место!

А Лиля любила. Любила впервые, горячо и искренне. Ночевать у Генриха она боялась. Суеверный страх перед побегом не позволял ей перешагнуть через « приличия». Это было бы вызовом. Нет, нет, ничто не должно вызвать подозрение.

Теплыми и тихими июньскими ночами ей долго не спалось. Тоска по Генриху гнала прочь сон. Она знала, что стоит ей накинуть на плечи платье, тихонько подняться по лестнице и толкнуть знакомую дверь… Но нет, нет, нет! Завтра уедет в город Бригитта, и они останутся одни. Завтра. Ничто не должно помешать побегу. Она должна вырваться отсюда. Должна!

Именно в эти дни Лиля почувствовала горечь своего унизительного положения в доме. Одеваясь после душа, она оглядела себя в тусклом зеркале ванной для прислуги. Впервые ее стиранное-перестиранное платье показалось ей убожеством. А старенькое, штопаное много раз белье вызывало у нее особенный стыд перед Генрихом. Конечно, и сквозь платье видна была ее стройная фигура и красивые ноги, но все же Лиля почувствовала обиду. Генрих даже дома бывал очень хорошо одет, у него столько было сорочек, галстуков, запонок, простые домашние куртки сшиты из бархата и стеганого шелка, и пахло от него всегда дорогим одеколоном. У Лили же не было ничего, ни духов, ни помад, ни карандаша,