Любовь и годы. Вдали от Родины - Марина Марковна Павловская

чтобы подвести брови ( впрочем, если быть объективным, ни брови, ни губы ее в этом не нуждались). И все же, так хотелось сбросить с себя эту надоевшую униформу, убрать волосы красивой лентой или заколкой и надеть платье, легкое, воздушное, какое было у нее на школьном выпускном бале, и чтобы Генрих видел ее такой…

Вся ее недолгая жизнь прокручивалась в памяти, словно в кино. Вспоминались фильмы, виденные по нескольку раз, любимые песни, мороженое, тающее в пальцах в жаркие летние дни… Лодочная станция на Островах, зачеты по анатомии, дежурства в Военно-морском госпитале…

« Как меня на все хватало? – с грустью думала Лиля.- Читала, изучала историю и философию, немецкий, занималась музыкой и готовила к вечерам Шопена и Грига. С Сергеем гуляли до полночи… А утром на лекции. Алешка подшучивал над нами. Бабушка ворчала, что я не высыпаюсь. А мне было восемнадцать и казалось, что впереди счастье».

Она вдруг вздрогнула. А что же тогда Генрих? Счастье? Или бесчестье?

Сердце сжалось в неясной тревоге. Прежняя жизнь явилась в памяти немым укором. Этот лощеный немецкий подполковник которому она поверила, был так далек от ее простого и ясного прошлого, что ей впервые стало не по себе. Да, она искренне любила, но эта любовь неожиданно показалась ей изменой. Нет, она скорее умерла бы, чем предала Родину, но странная непонятная тоска все равно грызла сердце.

« Что-то не так,- думала она.- Но что? Я ничего не сделала плохого. Меня увезли на чужбину. Я видела столько, что страшных снов хватит на всю жизнь. И вот человек, умный, хороший. Добрый, хочет помочь мне обрести свободу. Почему я должна отказываться7 Неужели я не имею права на капельку счастья? Ведь я помню и Ленинград, и папу, и мамочку, и бабулю. Ведь я вернусь домой. Вернусь».

Почему-то чаще всех ей вспоминался отец, такой. Каким он был до войны, большой и сильный, умный и все понимающий. Их всегда связывала нежная дружба.

Чувство вины не оставляло Лилю, она ворочалась с боку на бок, пока не заснула. А под утро ее словно кто-то толкнул. Неясное видение заставило девушку вздрогнуть. Тень казненной Маргариты будто прошла рядом, безмолвно обвиняя.

- Господи…- зашептала Лиля в смятении.- Зачем она здесь? Я виновна, как и она? Моя любовь – грех, предательство, измена?

Образ испанской принцессы не дал ей больше уснуть. Разве могла она подумать, что ее собственная жизнь будет так похожа на судьбу несчастной Маргариты?

- Папа, милый, родной мой, ты не осудишь свою неразумную Лильку? Ты не проклянешь меня за мою любовь? Наверное, я виновата, но я люблю Генриха. Он не враг нам. Он добрый, честный. Он хочет спасти меня…

Утром Генрих заметил ее полные невысказанной тревоги глаза.

- Что с тобой? Тебя обидела Бригитта?

- Маргарита… - прошептала девушка.- Она меня преследует. Я боюсь ее. Наверное, я виновата, как и она.

Глаза ее были полны слез.

- Понимаешь, я долго вспоминала всю свою жизнь. Ту, которой жила. И ты… Тебя нет там. Нет и никогда быть не может. Это страшно. Мы с тобой словно с разных планет. Мы чужие, Генрих, чужие… Тогда зачем это все?

Офицер увлек ее на диван и усадил к себе на колени.

- Не мучь себя Лиля…- с мольбой сказал он.- Ведь ты же любишь меня.

- Генрих… если б все было так просто!

- Лиля, да совсем не просто. Бог, если он есть, послал нам любовь. Ну разве не счастье выпало нам – найти друг друга в это жестокое время? Прошу тебя, не думай ни о чем хоть в эти последние дни. Я люблю тебя…

- Генрих… когда я слушаю тебя, мне спокойно.

- И ты не жалеешь ни о чем?

- Нет! Нет!

 

29.

Уже через три дня после отъезда барона Рутенберга от него получили письмо. Он коротко сообщал о своих встречах с Клаузеном, о погоде в Мюнхене, о коммерческих делах невестки Матильды. Дома он обещал быть третьего июля.

Пауль не писал.

Было тридцатое июня. До срока, назначенного Паулем, и до приезда барона оставались считанные дни. Генрих и Лиля с тревогой ждали очередную почту.

Офицер казался совершенно спокойным, хотя его очень волновал предстоящий побег. В Пауле он не сомневался, был уверен в нем, Как в себе, тем более, что дело было несложным. Генриха мучило другое: то, что отец, несомненно приедет первым. Ах, если б знать, что за эти пять дней Лиля станет ему родной и близкой…

Пауль… Почему молчит Пауль?

Первого июля утром среди корреспонденции Лиля заметила заказное письмо из Берлина. Она поспешила наверх.

Генрих был у себя.

- От Пауля? – сразу спросил он.- Ну наконец-то!

Лиля подсела к нему за стол. Генрих хмуро прочел письмо, озабоченно взглянул на девушку и взял сигарету.

- Ну что? Что ты молчишь? Что-нибудь случилось?

Лиля спрашивала тихо, дома была Бригитта.

- Все в порядке. Пауль подготовил тебе хорошие документы, заказал шведский паспорт. Твой побег назначен на пятое или шестое. Точную дату он сообщит по телефону.

Лиля сидела побледневшая, сцепив руки на груди.

- Лиля, милая. не думай ни о чем. Все будет хорошо.

- Хорошо? Боже мой… Генрих, ведь послезавтра приезжает твой отец. Ведь он позовет меня к себе… А мне не нужна свобода такой ценой. Я не смогу, пойми, не смогу! И еще… Боюсь, что он не оставит меня в доме. Я надерзила ему перед отъездом, разозлила его… Но я уже не могла… Есть же какой-то предел унижению!

Глаза Лили сверкнули слезами. Она прижалась к Генриху.

- Застрели меня! Застрели. Но не отдавай ему! Теперь, когда у меня есть ты, это невозможно. А если за мной придут солдаты и уведут неизвестно куда? Разве ты выдержишь? Да ведь ты убьешь его! Что же нам делать? Что?

- Лиля, не волнуйся,- Генрих казался совершенно спокойным.- Никаких истерик. Пауль назначил срок, и мы должны быть к нему готовы. Ничто другое не должно тебя беспокоить.

Он ладонями поднял кверху ее лицо и строго заглянул в глаза.

- Я никому тебя не отдам. Ты моя. Ты только моя. Запомни это.

- Генрих, ты можешь никогда не узнать, куда я исчезла. Что ты можешь сделать?

- Что? Я могу сделать все. Ты меня еще не знаешь. И не надо жертв. Ты мне нужна живая. Я