Зови меня уродом - Дж. А. Роулз

— Больше нет. С тех пор как моя мама умерла, а отчим... исчез из моей жизни, к счастью.

Я уже знал ответ, пролистав годы её постов в соцсетях. Каждое её рождество было проведено с друзьями, и никогда с семьёй.

— Теперь ты часть моей семьи. Ты проведёшь Рождество с нами на ферме моего деда, — улыбаюсь я ей.

Меня накрывает волна удовлетворения от осознания, что самая красивая девушка России — со мной. Не у Павла, а у меня. Я знаю, он охуеет, блядь, да любой бы охуел. Толстый, дьявольский ребёнок. У урода есть собственная девушка.

— Надень это, — протягиваю ей пару брюк и толстый худи. Московской зимой пренебрегать тёплой одеждой — глупо.

Она делает, как сказано, и быстро одевается. Тянется за своей косметичкой.

— Тебе не нужно наносить эту дрянь, — говорю я ей.

— Я люблю краситься, особенно на Рождество. В детстве мне не разрешали краситься. Мой отчим всегда говорил, что это делает меня похожей на шлюху и даёт мужчинам неправильное представление обо мне, — доверительно рассказывает она мне.

— Ты можешь пользоваться косметикой. Можешь краситься как угодно, но тебе это не нужно. Ты идеальна именно такая, какая есть.

Я смотрю, как она достаёт ярко-красную помаду. Она откручивает колпачок и начинает поворачивать стержень. Он становится длиннее, кажется ещё алее при свете — прямо как мой член, но в отличие от моего члена, когда она собирается прижать её к губам, я останавливаю её.

— Нет, не этот цвет. Он мне не нравится, — говорю я ей.

Она смотрит на меня с недоумением, ведь я только что сказал, что она может краситься как угодно. Но красная помада всегда напоминала мне о моей матери. И сегодня видеть её снова после нашей последней встречи было и так достаточно. Чёрт меня побери, если я буду вынужден вспоминать эту женщину каждый раз, когда смотрю на свою прекрасную девочку.

— Попробуй эту, — я протягиваю ей прозрачный блеск для губ, лежащий наверху её косметички.

Обычно я не позволил бы и без того идеальной красотке наносить косметику на её фарфоровую кожу, но сегодня Рождественский день, так что я позволю ей почувствовать себя привлекательной. Хотя моё самолюбие немного уязвлено, что одних моих слов для этого оказалось недостаточно.

Дед открыл дверь и встретил меня объятиями.

— Дима, мальчик мой, — сказал он и похлопал меня по спине.

— Рад, что ты смог приехать, Дима, — сказал Павел и одобрительно кивнул. Он был слишком занят, вытирая слюни с подбородка нашей матери, чтобы обнять меня.

Сука, как обычно, даже в Рождество она должна быть в центре внимания.

— Познакомься, это Наталия, — сказал я деду и Павлу.

— Святое дерьмо, Наталия. Та самая Наталия Петрова? Ты же долгое время жила по соседству с нами, — восхищённо проговорил Павел, глядя на мою девочку.

— Я всё ещё там живу, — сообщила она ему.

С какой, блядь, стати ты ему это говоришь? Это личное, и его это, нахуй, не касается.

По моей груди поползло жгучее ощущение.

Ебать, неужели я сейчас сорвусь. Дыши, Дима. Что там было за дерьмо из КПТ? Я, блядь, не могу вспомнить. Считай. Считай, как это делает мать. Раз, два, три, четыре, пять...

Моё дыхание выровнялось, и жжение утихло.

— Пойдём, — я беру моего Воробушка за руку и веду в гостиную, подальше от Павла. Он переключает внимание обратно на свою драгоценную мать, которая сидит, сгорбившись на стуле в столовой.

Планировка фермы довольно странная. Когда входишь в переднюю дверь, ты почти сразу оказываешься на кухне.

— Она так спроектирована, чтобы мы могли затаскивать свежую добычу прямо на кухню, не размазывая кровь повсюду, — вспоминаю слова деда, когда я спросил его об этом. Мне было всего семь или восемь, когда я наблюдал, как он швыряет туши мёртвых кроликов и пару кур в раковину, готовясь снимать с них шкуру и мыть. Я помню, как дед заставлял меня помогать, а бабка вручала мне нож, чтобы отрубить им головы. С курицей было ещё терпимо, но отрубать голову кролику казалось неправильным, даже для меня.

— Дима, мне не помешала бы твоя помощь поднять несколько камней на стену снаружи. Несколько недель назад стадо коров повалило их, когда что-то напугало их в лесу.

— Конечно, я помогу, — ответил я.

— Я тоже помогу, дед, — появился Павел и предложил свои услуги.

Удивлён, что ты оставляешь нашу драгоценную мать совсем одну.

Я следую за дедом, всё время держа моего Воробушка за руку. Не хочу, чтобы она споткнулась и упала здесь — сельская местность может быть опасной.

Я использую рукав толстовки, чтобы очистить снег с маленькой деревянной зелёной скамейки в нескольких метрах от стены, которую нужно восстановить.

— Сиди здесь, любовь моя, — говорю я моему Воробушку.

— Спасибо, — она улыбается и жестом руки подзывает меня ближе.

Я наклоняюсь, и она проводит пальцами по моей щеке, нежно целуя меня.

Это лишает меня дара речи, но заставляет улыбаться. С бешено колотящимся сердцем я подхожу к деду и Павлу, и втроём мы поднимаем камни и укладываем их на стену. Дед научил нас обоих выполнять любую работу на ферме. Фермерская жизнь стала нашей второй натурой.

Я оглядываюсь на свою девочку и вижу её улыбку. Но её взгляд устремлён не на меня.

Какого хуя? Кому ты улыбаешься?

Я слежу за направлением её взгляда и смотрю рядом с собой на Павла. Он улыбается прямо моей, блядь, девочке.

— Какого хуя, братан? — я бросаю камень на землю и толкаю его.

— В чём, блядь, проблема, Дима? — Павел кряхтит и толкает меня в ответ.

— Почему ты ухмыляешься моей девочке? Уёбище.

— Ёбаный урод. Мать была права — ты чёртов, блядь, урод. Я не смотрю на твою, блядь, девчонку, — Павел знает, как ударить больнее всего. Его слова ранят глубже, чем я предполагал. Настолько глубоко, что в мыслях я уже размозжил его блядскую голову огромным камнем и расколол череп надвое. Ему повезло, что он мой грёбаный брат — пока что. Но это может в любую секунду измениться.

— Пошёл ты, Павел, — я разворачиваюсь и возвращаюсь к моему Воробушку.

Она была слишком далеко, чтобы расслышать слова, но по моему виду поняла, что что-то не так, когда я приблизился.

— Что случилось? — спрашивает она, кажется, искренне беспокоясь.

— Чему ты улыбалась? И не вздумай, блядь, лгать мне, Воробушек.

— Маленьким цыплятам у стены. Они такие милые и пушистые, смотри, — без колебаний отвечает она и указывает на птенцов.

Пиздец. Я облажался.

Слишком