Зови меня уродом - Дж. А. Роулз

смущённый, чтобы извиниться или проглотить свою гордость, я беру её за руку. Мы возвращаемся на ферму и оставляем Павла с дедом за их строительным проектом. Закончить за один день всё равно нереально, так что я помогу им снова завтра — как получится.

Вскоре они оба возвращаются, и рождественский ужин готов к подаче. Это настоящий пир. Я не ел так хорошо с прошлого Рождества, хотя, возможно, это было тем Рождеством, что я провёл здесь, на ферме. Не могу точно вспомнить. Время в моей жизни всегда словно смазывается в одно гигантское полотно.

— Дима, вы с Наталией можете переночевать в домике у озера. Именно там я провёл немало ночей, лаская твою бабушку, — он сообщил мне куда больше, чем мне требовалось знать.

— Дед! — я усмехаюсь своему любимому старику.

— Прекрасное место. Прямо у озера. Идеально для купания голышом. Но не в такую погоду. Отморозите свои причиндалы нахрен, в прямом смысле, — дед продолжает смущать меня дальше.

— Спокойной ночи, дед, — я обнимаю его и пешком отправляюсь к озеру со своей драгоценной Наташей.

Она сидит у окна и смотрит на снег, который становится всё выше на земле.

— А что, если нас занесёт снегом? — интересуется она.

— Всё будет в порядке. Дед и Павел вызволили бы нас, — отвечаю я и улыбаюсь, глядя на то, как милы бывают её вопросы.

Меня не раздражает, когда ты задаёшь такие невинные, милые вопросы — я злюсь, когда ты начинаешь копать слишком глубоко. Хотя я заметил, что рядом с тобой стал гораздо спокойнее. Ты даришь мне внутренний покой, Воробушек. Мой Воробушек. А ты даже не понятия не имеешь...

— А что случилось с твоим отцом? — она задаёт мне один из самых сложных вопросов, которые кто-либо, блядь, мог бы мне задать.

— Это долгая история. Мрачна история. Но я расскажу, если хочешь? — отвечаю я, хотя и не уверен, что смогу подобрать слова, чтобы дать ей настоящий ответ.

— Если ты уверен, то да. Я хочу знать. Я хочу узнать о тебе больше, Дима. Ты интригуешь меня, так же, как и я, знаю, интриговала тебя. Думаю, мы с тобой одного поля ягоды, — отвечает она с присущей ей грацией и улыбкой.

— Я не рассказывал об отце и о том, что случилось, с тех пор, как это лишило меня дара речи на целый год. Целый год я не мог говорить. Но я расскажу тебе... — я начинаю и допиваю остаток водки в стакане.

Она встаёт со своего места у окна и садится на ковёр перед камином.

— Садись ко мне, — она похлопывает по пушистому белому ковру, и я сажусь рядом с ней.

Я устремляю взгляд на пламя и начинаю рассказывать ей свою историю.

— Помнишь Того Мужика? Всё началось с него. После целого года, когда он принуждал меня. Заставлял делать те вещи. Заставлял нас делать это вместе, я сломался и рассказал... матери. Моей матери, хотя мне ненавистно называть её так. Слышишь, как я говорю «мать». Я часто отказываюсь добавлять «моя», если только не приходится, но это уже совсем другая история. После моего рассказа она, должно быть, передала это моему отцу. Они уже расстались, но через несколько дней он появился, требуя меня видеть. Я был, блядь, в ужасе, потому что боялся, что сделал что-то не так. Боялся, что он мне не поверит. Я гадал, не был ли Тот Мужик его другом. Я видел, как он покупал кур и яйца на этой ферме несколько раз до того, как совершил с нами то, что совершил, и даже после. Наш дом был рядом с вашим. Тот Мужик, наверное, жил неподалёку. Чтобы навещать нас так часто, как он это делал. Я был так напуган, что какое-то время перестал играть в нашем дворе. Казалось, будто он следил. Стоило мне выйти поиграть и он тут как тут. Короче, не в этом, блядь, суть. Вернёмся к моему отцу...

— Тот Мужик... это был… мой отец. Отчим, но единственный отец, которого я знала.

— Почему ты не сказала мне, когда мы трахались на днях? Когда мы во второй раз прожили наш грязный маленький секрет? — спрашиваю я её.

— Не знаю, — она качает головой.

— Ничего... не переживай. На чём я остановился... мой отец вломился в дверь нашего дома в приступе ярости и потребовал меня видеть. Не Павла — только меня. Мать открыла дверь и сказала ему уйти, потому что он был пьян. Он отказался и начал орать всякую хрень. Одну вещь я точно помню, то что он чуть не разбил стекло в гостиной, когда кричал в щель: «Верни моего сына. Хочу своего маленького ублюдка. Нашего маленького урода». Его слова вогнали меня в панику, и я побежал наверх, подальше от него. Мать, должно быть, достало его дерьмо, потому что я услышал, как дверь открывают и распахивают так, что она ударилась о стену. Я был так напуган, что чуть не обоссался, блядь. Не было ничего страшнее драки между отцом и матерью. Ничего ужаснее этого я в жизни не испытывал, если не считать Того Мужика.

— Мне жаль, Дим. Не нужно продолжать, если тебе слишком больно, — Наталия кладёт свою руку на мою и крепко сжимает пальцы.

— Всё нормально. Я хочу тебе рассказать, — успокоил я её.

Она улыбнулась мне в ответ, подняла мою руку к своим губам и нежно поцеловала.

— Моя мать ворвалась в мою комнату совершенно голая. Она швырнула в меня дорожную сумку: «Урод, собирай свои вещи, ты на время поедешь к отцу», прошипела она. Я отвернулся так быстро, как только мог, но успел разглядеть свежие порезы и красные следы по всему её голому телу. Я понял, что он избил её. Я знал, что должен был захотеть защитить её, но из-за того, какой матерью она была для меня, я почувствовал удовлетворение, что на этот раз он избил её, а не меня. Оба моих родителя были абьюзивными кусками дерьма — вербально, эмоционально, физически, ментально. Неудивительно, что я, блядь, не в себе. Никогда — с Павлом, но всегда — со мной. Короче, я собрал свои вещи так быстро, как только мог. Я знал, что, если замешкаюсь, они оба потеряют терпение, и их руки тут же найдут способ «воспитать» меня за медлительность. В тот вечер отец отвёз меня в отель. Он всё ещё пил, но был спокоен, что удивило меня. Он заказал нам китайскую еду на вынос, и