Зови меня уродом - Дж. А. Роулз

— Я верю тебе. Ты знаешь, я всегда буду верить тебе и всегда буду защищать тебя, — отвечаю я.

— Он ударил меня по лицу, потому что я отказалась уходить с ним. Я сама хотела пристрелить его.

— Он, блядь, ударил тебя? Кусок ёбаного дерьма. Если бы я мог убить его снова, я бы сделал это, — говорю это сквозь стиснутые зубы и бью по его голове, как по мячу, перезаряжая ружьё.

— Держи, — я протягиваю ружьё Наталии. — Осторожнее с отдачей. Не хочу, чтобы ты поранилась.

— Ты можешь помочь мне его удержать?

Ты растопила моё холодное, мёртвое сердце, блядь. Ты хочешь, чтобы я помог тебе его держать. Ты хочешь, чтобы я защищал тебя и оберегал. Ты заставляешь меня чувствовать себя настоящим, блядь, мужчиной. Таким, каким мужчина и должен себя чувствовать.

Я держу ружьё так, чтобы отдачу принял на себя я, а не Наталия, пока она получает удовольствие, разряжая стволы и всаживая пули в уже замёрзший труп Николая. Это быстрый процесс, но облегчение и удовлетворение на лице Наталии заставляют меня так ею гордиться.

— Ты сделала это, — хвалю я её.

— С твоей помощью, — отвечает она.

— Я бы не поймал его без тебя. Нет, я бы не поймал его без тебя.

— Вместе. Мы сделали это вместе.

— Вместе, — повторяем мы хором и затем оба смеёмся.

— Мы, блядь, ебанутые. Ты же знаешь это, да? — спрашиваю я, наполовину шутя, наполовину серьёзно.

— Знаю, — улыбается она и берёт меня за руку.

— Ты дрожишь, — я притягиваю её к себе.

— Это зима в Москве, Дима.

— Полагаю, да, — я снимаю свою толстовку и накидываю Наталии на голову.

— А как же ты? Твоя рана. Ты замёрзнешь здесь.

— Со мной всё будет в порядке. Мы перенесём тело завтра. Это частная территория, вход воспрещён. Зимой в эти леса никто не забредает, — говорю я и обнимаю её за плечи, стараясь согреть, пока мы возвращаемся к домику у озера.

— Его никто не хватится. Вернее, хватиться могут многие. Его ненавидят больше, чем любят. У него были враги по всей России, не только в Москве. Украинские банды тоже мечтали содрать с него кожу заживо, — она улыбается, рассказывая, насколько всё-таки ненавидели Николая.

— Чёрт. Содрать с него кожу заживо было бы куда веселее для нас и больнее для него. Полагаю, мы оказали ему услугу, — я смеюсь чуть громче, чем нужно, и затем вздрагиваю, вспомнив о ране на боку.

— Дай-ка мне как следует её обработать.

Я киваю.

Наталия распаковывает медицинскую сумку моего деда, собранную на уровне военных стандартов или для апокалипсиса — со стариком можно ожидать чего угодно. Она выкладывает всё необходимое, очищает мою рану, накладывает швы и закрывает её свежими бинтами, которые обматывает вокруг моей талии.

— Ты уверена, что всё это необходимо? — спрашиваю я.

— Ты не любишь, когда твои решения подвергают сомнению, так что не подвергай сомнению и мои, — она хихикает.

— Довольна собой, да?

— Чем именно?

— Во-первых, тем, что обработала мою рану. Во-вторых, тем, что развернула ситуацию против меня. Теперь никаких вопросов, иначе Воробушек станет свирепым, прямо как я. Я вижу тебя, Наталия. Я развращаю тебя.

— Возможно, мне нравится быть развращённой.

— Хорошо, в таком случае, однажды я могу дать своё разрешение тебе стать Наталией Рушлаковой... когда-нибудь.

— О-о. Когда-нибудь. Не сейчас? Ты заставляешь меня ждать? — она дразнит меня с той же силой, с какой дразню её.

Наша перепалка продолжается, даже когда мы забираемся в постель. Мы обнимаемся. Я чувствую, как подъёмы и спады её груди замедляются, когда она погружается в сон. Я убираю её руку и ненадолго выхожу на улицу. Я смотрю на луну в небе и размышляю, как же я оказался одновременно таким везучим и таким, чёрт побери, отброшенным судьбой.

Я клялся, что тёмные дни позади, однако за последние месяцы совершил больше мрачных дел, чем за весь прошлый год — правда, большую часть того времени я провёл в заточении, вдали от общества, в Хайспринг-Холл, распевая одни и те же песни снова и снова. Главным событием того периода стало спасение моего маленького друга — моей птицы, моего второго Воробушка. А сегодня я освободил своего единственного и неповторимого Воробушка от большого злого волка в её жизни. Спас её от кошмаров, что он ей принёс.

Я возвращаюсь в домик у озера и медленно, бесшумно открываю дверь, чтобы не разбудить её.

Рана болит, как сволочь. Кровь проступает на поверхности повязки, но это меня не остановит — я стягиваю с неё трусики, пока она спит, и ввожу свой член в её киску, как делал это сотни раз прежде.

— Тебе больно? — она шевелится и тут же спрашивает о моей ране.

— Не настолько, чтобы я перестал делать тебя своей.

Глава 13

Бок болит, но Наталья неплохо меня подлатала. Я знаю, что нам нужно избавиться от тела и бросить машину этого ублюдка. Я так хочу снова трахнуть её, но у нас куча дел, а впереди целая жизнь, чтобы трахаться и днём и ночью. Я сажусь в его тачку и подгоняю как можно ближе к лесу. Моя красотка, готовая на всё, сидит рядом в кресле пассажира.

— Вот же они. Я гадала, не оставила ли их здесь, — говорит она, пока копается в бардачке и достаёт оттуда целую кучу безделушек.

Мне не нравится, что ты это делаешь. Мне это категорически не нравится. Мысль о том, что ты сидела здесь раньше и обживала эту машину, делала её своей, вашей общей... Блядь. Готов поспорить, ты трахалась с ним на заднем сиденье…

Не сейчас, Дима.

Я отключаю свои навязчивые мысли и концентрируюсь на задаче.

— Мои браслеты. Он забрал их у меня. Он сказал, что буддистские чётки — это херня. Невежественный мудак. Я их обожаю. Я обожаю духовность, — она сияет от своей находки и накатывает браслеты на запястье. Каждая маленькая круглая коричневая бусина помечена письменами, которых я не понимаю. Но пока она счастлива, я счастлив. У меня нет причин ревновать к замёрзшему дохляку, особенно к тому, чей череп и внутренности были уничтожены дробовиком.

Я паркую машину и открываю багажник. Обхожу автомобиль и заглядываю внутрь.

— Да ты, блядь, должно быть, шутишь! — я запускаю руки в волосы.

— Что такое? — Наташа спрашивает с пассажирского сиденья, всё ещё любуясь обретёнными сокровищами.

— Иди сама посмотри, — отвечаю я.

— Скажи мне.