Зови меня уродом - Дж. А. Роулз

— Да. Каждый день. Когда отец пытался меня убить, я винил во всём себя. Погоди, если Сильвия не моя мать, значит и Руслан не был моим отцом?

— Мы думали, что он. И он сам так думал. Пока тебе не понадобился анализ крови для школьной медкарты. Твоя группа крови не сходилась, если отцом был Руслан. Он отказался в это верить и заказал дешёвый ДНК-тест. Он подтвердил его худшие опасения. Ты не был его сыном.

— И из-за этого он, блядь, попытался меня убить? Он всю жизнь скрывал от меня правду, а потом попытался меня убить из-за неё? Я рад, что этот ублюдок сдох. Я ненавидел Руслана почти так же сильно, как ненавижу мать... Сильвию. Чтоб её, блядь, чёрт побрал.

— Я больше никогда не стану называть её матерью, — с яростью выпаливаю я и осушаю остатки виски в стакане.

Дед берёт бутылку и доливает виски в оба наших бокала.

— И вот почему она позволила Мужику переехать к нам? Она велела мне не рассказывать тебе о нём, — говорю я и залпом выпиваю ещё один глоток виски.

— Я понятия не имел, что они были такими жестокими, и не знал, что твоя мать, эм... Сильвия, может быть настолько злой. Она говорила мне и твоей бабушке, что не знала, что эта свинья с тобой делала, пока ты не рассказал нам. Я помню тот разговор почти дословно. Я сказал ей, чем ты со мной поделился, а она всё отрицала. Утверждала, что ты никогда не рассказывал ей про Мужика.

— Она лгала, дед. Лгала, утверждая, что именно поэтому Руслан меня ненавидел... что я — причина его самоубийства, ведь я стал гомосексуалом, а отец ненавидел таких и не мог жить с мыслью, что я такой. Будь он спросил — я бы уверил, что до гомосексуала мне далеко, а будь я им — это не повод отнимать жизнь у собственного ребёнка. Всё это была одна сплошная, блядь, ложь, — я пытаюсь осмыслить всё это.

— Она лгала тебе, сынок. Так же, как лгала твоей бабушке и мне, — дед поднялся с места и подошёл к запертому шкафу.

— У меня есть для тебя подарок. Подожди минутку, — он достаёт ключ, отпирает шкаф, вынимает старый обшитый свинцом ящик и протягивает его мне.

Блядь. Какой же он тяжёлый. Что за хрень?

— Открой его, — дед передаёт мне ключ от ящика.

Я поворачиваю его, пока не слышу щелчок, затем медленно открываю крышку. Я смотрю на мрачный объект перед собой. Отверстие в центре, и трещина проходит посередине.

Это чуть больше, чем волосяная трещина.

Он настоящий? Если да, то чей он? Анны?

— Что это? — спрашиваю я.

— Достань его, — отвечает он и жестом показывает, чтобы я вынул его из ящика.

Череп — это просто череп, но зубы... вот что говорит мне всё, что нужно знать. Я узнаю эти зубы. Почерневшие от мета, серебряный зуб со времён его пиратских дней. Этот череп принадлежит Мужику.

Этот череп принадлежит моему насильнику. Насильнику Наташи. Нашему насильнику.

— Дед. Это Мужик. Тот грязный педофильный свин, который меня насиловал. Он насиловал и Наташу тоже.

Лицо деда омрачается печалью, прежде чем он улыбается.

— Позови её внутрь. Пусть разделит с тобой этот дар.

Я кладу череп обратно в ящик и выхожу позвать Наталью. Вижу, как она сидит, устремив взгляд вдаль, с крольчонком, устроившимся у неё на коленях.

— Мой Воробушек, заходи внутрь. Мой дед хочет тебе кое-что показать, — говорю я ей.

Я собирался позвать и Павла, но его нигде не было видно.

— Где Павел? — спрашиваю я её.

— Не знаю. Я отвлеклась на кролика, а когда снова посмотрела, его уже не было. Он ничего не сказал, — отвечает она и заходит вслед за мной. Она не заметила, что мать, эм... Сильвия, безвольно склонилась вперёд, потому что она — труп. Она всегда сидела в странных позах, уставившись в пустоту, так что теперь это кажется Наталье даже нормальным.

— Загляни внутрь, — говорю я и передаю ей обшитый свинцом ящик.

— Он настоящий? — её охватывает тот же мрачный интерес, что и меня.

Мы так, блядь, похожи, ты и я.

Я киваю.

Она охватывает череп ладонями с двух сторон и вынимает его из футляра. Поворачивает его челюстью ко мне, даже не рассмотрев как следует.

— Привет, морячок, — она пищит, пытаясь быть милой и смешной.

— Забавно, что ты это сказала... Поверни его. До конца, — я вращаю пальцем, показывая полный оборот, и она повторяет это движение с черепом.

— Узнаёшь? — спрашиваю я.

— Нет. Блядь, не может быть. Если это какая-то шутка, Дмитрий Рушлаков... — она восклицает в смеси возбуждения и шока.

Я, блядь, знал, что ей это понравится так же, как и мне. Если не больше. Я не сомневаюсь, что она страдала от его руки дольше и куда более жестоко, чем я.

— Он самый что ни на есть настоящий. Спроси у деда, — отвечаю я.

Она поворачивается к моему деду, но не говорит ни слова. Ухмылка на его лице говорит ей всё, что нужно знать.

— Как? Как он умер? Надеюсь, он мучился. Ради всего святого, скажите, что он мучился, — она ищет подтверждения его ужасной кончины.

— Он мучился. Не сомневайся в этом, моя девочка. Его ждала худшая из смертей. Быстрой и лёгкой ей не было и названия. Ты когда-нибудь слышала о Верёвках? — спрашивает дед.

Мы оба киваем.

— Скажем так, в мои годы я был знаком с парой-другой из их числа, и он принял ту же участь, что и те безумцы уготовили друг другу. Не ту, что они готовили для садистов-медбратьев... этого было бы маловато. Нет, нет. Этот свин с серебряным зубом принял смерть, достойную того, чтобы её приписали самим Верёвкам.

— Дед, ты был в той банде? В том безумном культе? В Верёвках? — моё любопытство берёт верх, и я не могу не спросить.

— Верёвка никогда не развязывает свой узел. Они никогда не рассказывают. Никогда. Но слухи в основном правдивы. Хотя они никогда не причиняли вреда невинным. Их главными мишенями были мужчины, причинявшие вред детям. Такие, как этот ублюдок, — он отвечает и указывает на череп.

— Я, блядь, так и знал. Ну же, дед, расскажи нам. Расскажи, что вы с ним сделали.

— Скажем так, всё уже подробно описано в книге, которую я пишу для тебя и твоего брата. Она содержит семейные тайны настолько мрачные… включая мою жизнь в Верёвках. Он получил смерть от Верёвок. Его пытали, избивали до тех пор, пока