Зови меня уродом - Дж. А. Роулз

— Безусловно, — я улыбаюсь ей.

Она несколько раз открывает и закрывает дверь, каждый раз захлопывая её изо всех сил

— Пошёл ты, Ник, и твоя тачка тоже.

— Если честно, тачка ничего, — подкалываю я.

— Да пошла она нахуй, эта тачка. Топим её.

— Что прикажешь, то и сделаю, Воробушек, — я упираюсь в задний бампер и начинаю толкать машину вниз по спуску, который мой дед построил для своих байдарок, каноэ и рыбацкой лодки.

— Что ж, теперь у рыбок будет новый блестящий дом, — с удовлетворением говорит она.

Я смотрю на неё по-новому, понимая, что она — идеальная женщина для меня. Моя пара. Мой идеальный партнёр в преступлении.

Мыслями я возвращаюсь к Николаю. Я блядь надеюсь, что его утащили животные, а не кто-то другой. Но кому сдался труп мужика?

Я отмахиваюсь от этой мысли и сосредотачиваюсь на красоте передо мной, подавая ей руку, чтобы взяться под руку, и мы направляемся по тропинке обратно к ферме моих бабушки с дедушкой.

Когда мы прибываем, Павел и дед уже на улице, укладывают последние камни старой стены.

— Погоди здесь, пожалуйста, — я жестом предлагаю своему Воробушку присесть на скамейку, на то же место, где она сидела вчера.

Она делает, как я прошу, и садится.

Я знаю, что мать уже должна была проснуться. Павел никогда ничего не делает, пока мать не накормлена, когда он привозит её с визитом. Она его гордость и радость, так же как и он — её.

— Мама, — говорю я, глядя в её обычные бездушные глаза.

Она не реагирует. Даже малейшего намёка на движение век. Совсем ничего.

— Мама! — я со всей силы бью ладонью по столу перед ней.

Никакой реакции. Она могла бы быть мёртвой, и разницы бы не было.

— Скажи мне, почему. За что ты так, блядь, сильно меня ненавидела? Что я тебе такого сделал, чтобы ты меня так ненавидела? Как тогда. Как сейчас. Я знаю, ты всё ещё ненавидишь меня. Я вижу это в твоих глазах. Скажи, скажи мне, блядь, что ненавидишь меня, — я почти умоляю, как жалкий пёс.

На мгновение её взгляд встречается с моим. Она сейчас что-то скажет. Я уверен.

— Ты... — бормочет она.

— Я? Я что? Ты? Что, мама? Говори! — я настойчиво требую, в отчаянной попытке получить какой-то ответ от женщины, которая, я знаю, презирает меня больше, чем кто-либо на свете.

— Ты. Ты. Ты, — повторяет она.

— Я просто хочу знать, почему ты меня ненавидишь. Это не так сложно. Скажи. Давай же. Ты и так ломала меня достаточно раз в детстве. Уверен, ты найдёшь удовольствие где-то внутри себя, в том, что ещё осталось, и снова получишь удовольствие. Я хочу ответов, мать.

— Ты убил его... Руслана. Это должен был быть ты. Ты. Ты. ТЫ! — её голос повышается с каждым словом, и вот она уже заходится в рыданиях.

— Тш-ш, мама, — спокойно говорю я ей.

Блядь.

Я не хочу этого делать. Не хочу. Но я должен. Я обязан. Я не могу больше это сдерживать. Это слишком долго разъедало меня. Разъедало мою душу. Моя тьма не может... она больше не останется в тени.

— Прости! — я кричу.

Она смотрит на меня. Совершенно, блядь, непонимающе. Не понимает моей ярости. Регресс во всей красе.

— Мне, блядь, жаль! Скажи, что тебе, блядь, жаль, и, может быть, я смогу это остановить. Просто, блядь, ответь мне. Скажи это. Пожалуйста, — я падаю на колени и умоляю, дёргая её бледно-зелёную ночнушку.

— Просто скажи, что тебе жаль. Признай это. Признай, что ты со мной сделала. Скажи это сейчас. Павла здесь нет. Здесь только ты и я. Ты и я, мам. И никто тебя не спасёт. Так же, как ты никогда не спасала меня. Ты не спасла меня ни от него, ни от кулаков, что ты на меня обрушивала. Ты избивала меня каждый день. Почему? Зачем ты это делала? Я прятался. Но потом я слышал, как ты зовёшь моё имя. Никогда — Павла. Я следил, чтобы его никто никогда не тронул. Твоя драгоценная, блядь, ваза, которую ты выдавала за семейную реликвию из Москвы. Клялась, что она передавалась из поколения в поколение. А под ней — штамп «сделано в Китае». Ты лгала. Сумасшедшая, безумная сука. Ты избила меня до полусмерти из-за вазы, которую купила за несколько рублей на рынке. И не думай, что я не слышал, как ты хвасталась этим подругам. Я вижу твои глаза. Они, блядь, двигаются. Да, ты ведь помнишь, да? У меня до сих пор шрам внизу спины, где ты бросила в меня осколки и порезала. Никакой больницы. Просто, блядь, бинт, который ты заставила Павла помочь тебе прилепить мне на спину. Блядь. Мать. Я, блядь, НЕНАВИЖУ тебя. Ты так ничего и не признала. Ни в чём из этого. То, что ты со мной сделала, оставило шрамы, мать. Ты сломала меня. Ты создала меня. Это — отражение того, кем ты была. Нет. Я не ты. Я лучше тебя. Я бы никогда... никогда не обидел ребёнка, — я встаю и подхожу к раковине.

У меня трясутся руки, когда я сжимаю стакан. Открываю воду, собираясь просто напиться. Но, блядь, к чёрту! Я откупориваю водку и осушаю стопку за стопкой. Швыряю стакан в раковину и приставляю бутылку к губам. Глотая жгучую влагу, я смахиваю грехи тыльной стороной ладони и с размаху ставлю бутылку на столешницу.

Посмотри на себя, сидишь в своём кресле. Ни о чём не беспокоишься. Не слышишь моих обвинений. В то время как я... я сражаюсь с демоном внутри меня, которого ты, блядь, создала. Ты позаботилась о том, чтобы тьма была в моих корнях. Я удлиняю свою татуировку этих корней, что вьются от запястья, каждый раз, когда тьма поглощает меня. И если я решу зататуировать тьму, что ты во мне поселила, мать, мне скоро придётся покрыть чернилами всё своё тело.

Я делаю вдох и смотрю на беспомощную старушку, сидящую в кресле и уставившуюся на украшенную красно-зелёными шарами настоящую сосну деда.

Она даже не понимает, какой сегодня день.

Зачем Павел привёз её сюда из дома престарелых — я никогда не пойму.

Он же знает, что Рождество никогда не было для нас счастливым временем в детстве. Единственные весёлые моменты были, когда мы приезжали сюда к деду.

Она всегда была странной, а ведь это меня она называет уродом.

Словно прочитав мои мысли, она