Ретроградный Меркурий для попаданки - Олеся Герус

маршрута до площади, проверке снаряжения, — и когда наконец стемнело, все разошлись по своим углам дома, вымотанные не столько физически, сколько от постоянного напряжения ожидания.

Дариан почти не появлялся дома, пропадая то у старых контактов ордена, то на разведке маршрута до площади, и когда мы всё же пересекались, разговор неизменно скатывался к сухому обсуждению тактики. Неловкость между нами не исчезла — она просто затаилась, спрятавшись за деловитой сосредоточенностью, как змея под камнем в ожидании более подходящего момента.

Я легла спать рано, вымотанная зубрёжкой придворных титулов и генеалогий трёх Домов, но сон не шёл. Слишком много мыслей роилось в голове — о завтрашнем дне, о Кассеье, о том, что случится, если план провалится, и, что уж скрывать, о человеке, спавшем через стену и упорно делавшем вид, что между нами ничего не произошло.

Стук в дверь раздался далеко за полночь — тихий, неуверенный, совсем не похожий на его обычную решительную манеру.

— Войдите, — сказала я, садясь на топчане и запахивая на плечах старое одеяло.

Дариан вошёл, держа в руках свечу, и в её неровном свете лицо его выглядело усталым и странно уязвимым — без привычной маски суровости, которую он носил на людях с той же неизменностью, с какой носил меч.

— Не спишь, — сказал он, скорее констатируя факт, чем спрашивая.

— Как видишь, — ответила я. — Завтра, знаешь ли, конец света в одном отдельно взятом городе. Сон как-то не идёт.

Он остался стоять у двери, явно не уверенный, стоит ли входить дальше. Эта нерешительность так не вязалась с его обычной собранностью, что я невольно смягчилась.

— Что случилось? — спросила я.

— Ничего, — сказал он, но не двинулся с места. — Просто не мог уснуть.

— Ты тоже, значит.

— Я тоже, — признал он, и в голосе его прозвучало что-то, чему я не могла подобрать точное название — усталость, смешанная с решимостью сказать наконец нечто важное, что он откладывал слишком долго.

— Садись, — сказала я, подвинувшись на топчане. — Разговор явно не терпит стояния в дверях, как проверяющий из налоговой.

Он сел — осторожно, на самый край, точно опасался занять слишком много места в моей и без того тесной жизни, — и некоторое время мы просто молчали, слушая, как за окном воет ветер и потрескивает свеча.

— Насчёт того, что я сказал утром после... — начал он и запнулся.

— После случайного поцелуя, — подсказала я. — Можешь произнести это вслух, я не растаю.

— После случайного поцелуя, — повторил он с явным усилием. — Я думал об этом весь день. И вчера тоже. И, признаться, позавчера.

— Насыщенная программа, — заметила я, хотя сердце уже колотилось где-то в горле. — Поделишься выводами, или мне придётся составлять прогноз по обрывочным данным, как обычно делаю с нерешительными клиентами?

— Я солгал, — сказал он тихо.

— О чём?

— О том, что это было ошибкой, — сказал Дариан, глядя не на меня, а на пламя свечи — там, видимо, было легче искать нужные слова. — Опасность реальна, не спорю. Но не она заставила меня отступить. Заставил страх. Обычный, простой страх снова привязаться к кому-то, кого я могу потерять.

Я молчала, боясь спугнуть эту редкую откровенность неосторожным словом или, того хуже, привычной шуткой, за которой обычно пряталась сама.

— Три дня, — продолжил он. — Всего три дня знакомства, и я уже боюсь потерять тебя сильнее, чем боялся когда-либо. Это нелогично. Это неразумно. И, кажется, уже не имеет значения, разумно оно или нет.

Слёзы навернулись на глаза прежде, чем я успела их сдержать, — настоящие, а не те привычные, что я годами демонстрировала клиентам для создания нужной атмосферы доверия.

— Знаешь, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем ощущалось внутри, — я тоже могла бы сейчас начать перечислять причины, почему это плохая идея. Завтра нас, возможно, убьют. Я застряла в чужом мире без единого шанса вернуться. У меня привычка врать людям в лицо профессионально, а у тебя — привычка защищать людей ценой собственной жизни. Гремучая смесь для стабильных отношений, объективно говоря.

— И что? — спросил он тихо.

— И то, — сказала я, — что я устала быть объективной. Хочу хоть раз в жизни сделать что-то не потому, что это разумно, а потому что действительно хочу.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, и в этот раз в его глазах не было ни капли прежней настороженности — только открытая, беззащитная нежность, какой я не видела прежде.

— Ада, — сказал он тихо.

— Да?

— Я хочу тебя поцеловать снова. Не случайно на этот раз. Осознанно, с полным пониманием последствий.

— Наконец-то, — выдохнула я, — хоть кто-то в этой истории решил действовать прямо.

Он потянулся ко мне медленно, давая время передумать, отступить, если захочу, — но я не хотела ни того, ни другого. Когда наши губы встретились во второй раз, в этом не было ни капли случайности — только осознанный, полный выбор двух людей, уставших бороться с очевидным.

Поцелуй начался нежно, почти робко — мы оба будто заново учились этому языку после дней недосказанности, — но постепенно нежность уступила место более глубокому, более требовательному чувству: страсти, копившейся под слоем тревоги, обиды и вынужденной сдержанности всё это время.

Его руки, сильные и одновременно удивительно бережные, скользнули под старое одеяло, обхватывая мою талию и притягивая ближе, и я почувствовала, как весь мир сужается до тепла его кожи, до запаха можжевельника и металла, ставшего для меня почти домашним за эти безумные дни.

— Ты уверен? — прошептала я между поцелуями, чувствуя необходимость спросить прямо, невзирая на то, что тело уже давно ответило за меня.

— Впервые за долгое время уверен полностью, — выдохнул он, целуя изгиб моей шеи с нежностью, разрушавшей остатки моей и без того шаткой сдержанности.

Свеча догорела где-то на середине ночи, оставив нас в темноте, наполненной лишь дыханием, шёпотом и медленным, головокружительным открытием друг друга. Ни спешки, ни страха, ни единой мысли о завтрашнем дне и его опасностях — только мы вдвоём и темнота, ставшая на пару часов целым миром.

Когда всё закончилось, мы лежали, переплетясь руками и ногами на узком топчане, слишком тесном для двоих, но идеально подходящем для того, чтобы не оставлять пространства между нами.

— Знаешь, — сказала я, уткнувшись лицом в его плечо, — если бы мне месяц назад сказали, что я буду лежать в объятиях сурового воина в чужом мире накануне государственного переворота, я бы порекомендовала этому человеку хорошего психиатра.

Он тихо рассмеялся, и я почувствовала этот смех всем телом, прижатым к его груди.

— А что бы ты сказала, — спросил он, — если бы кто-то предсказал