Ретроградный Меркурий для попаданки - Олеся Герус

то, чего вы, кажется, не рассматривали как вариант: партнёрство равных, а не марионетку на верёвочках. Я помогу ордену, если понадобится моя помощь. Но говорить буду то, что считаю правдой, а не то, что вы сочтёте выгодным для текущей политической конъюнктуры.

Кассель молчал несколько долгих секунд, разглядывая меня с новым, более пристальным вниманием.

— Смело, — сказал он наконец. — Возможно, слишком смело для человека, чья жизнь зависит от доброй воли окружающих.

— Моя жизнь, — парировала я, — зависела от доброй воли окружающих ровно до вчерашнего вечера, когда ваши люди чуть не убили Дариана в вашей же собственной ловушке. После такого доброй воли я уже не жду ни от кого, включая вас.

Лицо Касселя на мгновение дрогнуло — тонкая трещина в безупречной маске вежливости, — но тут же вернулось к прежнему невозмутимому выражению.

— Досадное недоразумение, — произнёс он гладко. — Мои люди действовали превентивно, не имея точных инструкций.

— Ложь, — вмешался Дариан, до этого молча стоявший у двери. — Ты сам отдал приказ, Кассель. Я узнал форму твоих личных гвардейцев.

Повисло тяжёлое молчание. Кассель переводил взгляд с меня на Дариана и обратно, явно взвешивая варианты дальнейшего разговора, и по тому, как дёрнулся уголок его рта, я поняла: он оценивает, стоит ли продолжать отрицать очевидное или сменить тактику.

— Хорошо, — сказал он наконец, и голос его впервые за разговор потерял часть привычного бархата. — Допустим, приказ отдал я. Что это меняет? Дариан жив. Урок усвоен. Мы можем двигаться дальше.

— Меняет то, — сказала я, наклоняясь вперёд, — что я больше не верю ни единому вашему слову. А без доверия ваше предложение партнёрства выглядит немногим лучше предложения тюремного заключения с красивой обёрткой.

— Тогда что вы предлагаете взамен? — резко спросил Кассель, впервые за разговор показывая настоящее раздражение под слоем светской вежливости.

— Я предлагаю, — сказала я, чувствуя, как внутри разгорается та самая упрямая решимость, которая помогала мне выживать в двух мирах подряд, — чтобы вы перестали относиться ко мне как к инструменту достижения ваших целей. Я не корона. Не символ. Не марионетка для восстановления справедливости, как вы её себе представляете. Я человек, у которого есть собственное мнение о том, что правильно, а что нет.

— Человек, — повторил Кассель с лёгкой издёвкой, — выросший в мире, где ваше ремесло считалось развлечением для скучающих домохозяек. Простите за прямоту, но вы плохо представляете реальные ставки этой игры.

— Возможно, — согласилась я, не давая себя сбить с толку оскорблением. — Зато я прекрасно представляю, как выглядит человек, использующий чужую боль ради собственной выгоды, прикрываясь красивыми словами о справедливости. Такие люди на Земле тоже встречаются, знаете ли. Обычно их разоблачают быстрее, чем они рассчитывают.

Кассель прищурился, и на секунду в его глазах мелькнуло что-то похожее на настоящий гнев, тщательно скрываемый годами придворной выдержки.

— Осторожнее с обвинениями, — процедил он.

— Осторожнее с ловушками для собственных людей, — парировала я. — Иначе однажды окажется, что желающих сотрудничать с вами не осталось вовсе, и придётся восстанавливать справедливость в гордом одиночестве.

Дариан за моей спиной шагнул ближе, встав рядом со мной, а не позади — жест, значивший больше любых слов, — и Кассель, заметив это, перевёл взгляд на него с новым, более настороженным вниманием.

— Ты выбираешь её сторону, — сказал он Дариану тихо. — Против ордена, которому присягал.

— Я выбираю честность, — ответил Дариан твёрдо, — против человека, который присягал тем же ценностям и предал их первым. Разница существенная, Кассель, даже если ты предпочитаешь её не замечать.

Кассель поднялся из-за стола, прошёлся до окна и остановился там, глядя на улицу спиной к нам, — поза, выдававшая напряжённые раздумья куда откровеннее любых слов.

— Совет не одобрит подобной самодеятельности, — сказал он наконец, не оборачиваясь. — Ни твоей, Дариан. А её — подавно.

— Тогда пусть Совет обсудит это со мной лично, — сказала я, поднимаясь на ноги. — Без посредников, без вашей избирательной передачи фактов. Я готова говорить с ними напрямую, как равная, а не как экспонат для рассмотрения.

Кассель обернулся, и на его лице отразилось нечто, похожее на смесь раздражения и невольного, тщательно скрываемого уважения.

— Вы понимаете, что делаете? — спросил он. — Прямая конфронтация с Советом может стоить вам куда больше, чем согласие на моё предложение.

— Понимаю, — сказала я твёрдо. — Но тихое согласие на ложь стоит мне куда больше в долгосрочной перспективе. Я уже однажды позволила чужим ожиданиям определять, что мне говорить вслух. Больше не собираюсь повторять эту ошибку.

Кассель долго молчал, разглядывая нас обоих с выражением человека, пересматривающего собственные расчёты на ходу.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Устрою встречу с Советом. Но предупреждаю: они не будут снисходительны к дерзости, какой бы искренней она ни казалась вам самой.

— Не жду снисхождения, — сказала я. — Жду честного разговора. Это разные вещи, хотя вам, кажется, привычнее путать одно с другим.

Мы вышли из дома Касселя в холодный полуденный воздух, и только оказавшись достаточно далеко, я позволила себе выдохнуть — долго, дрожаще, выпуская всё напряжение, накопленное за время разговора.

— Ты была великолепна, — тихо сказал Дариан, беря меня за руку.

— Я была в ужасе всё это время, — призналась я. — Просто хорошо скрывала.

— В этом и заключается настоящая смелость, — сказал он. — Не в отсутствии страха. В способности действовать вопреки ему.

Я посмотрела на него долгим взглядом, чувствуя, как внутри разгорается тепло, не связанное с холодным полуденным воздухом.

Он выпустил мою руку так резко, точно вдруг вспомнил, что вообще-то держать её не входило в план разговора, отведённого исключительно тактике.

— Знаешь, — сказала я, делая вид, что не заметила отдёрнутой руки, хотя внутри что-то неприятно кольнуло, — ты только что выбрал вопреки ордену. Публично. Перед человеком, способным превратить твою жизнь в кошмар из принципа.

— Знаю, — подтвердил он просто.

— Не жалеешь?

Он ответил не сразу — долгая пауза, за которую я успела придумать три возможных варианта ответа, и все три звучали не в мою пользу.

— Об этом решении — нет, — сказал он наконец, тщательно подбирая слова с осторожностью человека, разминирующего что-то взрывоопасное. — Орден нужно было поставить на место давно, независимо от того, кто именно оказался бы поводом.

— Как приятно узнать, что я просто удобный повод, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал легко, хотя получилось не особенно убедительно даже для меня самой.

— Я не это имел в виду, — быстро сказал он, и на секунду в его лице промелькнуло что-то похожее на растерянность — редкое зрелище для человека, обычно контролирующего каждую собственную черту лица с военной дисциплиной.

— Неважно, — отрезала я, хотя внутри было очень даже важно, и он, судя по короткому, тяжёлому