Ретроградный Меркурий для попаданки - Олеся Герус

Он вышел в соседнюю комнату, оставив нас наедине с потрескивающим очагом и тяжестью произошедшего, повисшей между нами плотнее любого тумана.

— Прости меня, — сказала я тихо, садясь рядом с топчаном и осторожно беря его руку в свою.

— За что? — прошептал Дариан, не открывая глаз.

— За то, что круг вытянул меня, — сказала я. — За то, что теперь ты истекаешь кровью из-за незнакомки из другого мира, которая даже не просила, чтобы её сюда затаскивали.

Он открыл глаза — медленно, с явным усилием — и посмотрел на меня взглядом, в котором усталость смешивалась со страхом, куда более глубоким, чем простая благодарность за помощь.

— Хватит, — сказал он твёрдо, насколько позволяли остатки сил. — Я говорил это раньше как жалобу. Сейчас говорю иначе: я рад, что круг вытянул именно тебя. Даже сейчас, истекая кровью на чужом топчане.

Я замерла, не находя слов впервые за долгое время, — а он, воспользовавшись моим молчанием, слабо сжал мои пальцы своими, испачканными в засохшей крови, и в этом простом, слабом пожатии было больше нежности, чем в любых красивых словах, которые мы могли бы произнести вслух.

Я осторожно провела ладонью по его лбу, убирая влажную от испарины прядь волос, и почувствовала, как кожа у него горячее, чем должна быть, — первый тревожный признак того самого жара, которого так опасался Гром.

— Тебе нужно поспать, — сказала я тихо. — Побереги силы.

— Посиди рядом, — попросил он тихо, без обычной суровости в голосе, и от этой уязвимости у меня перехватило горло.

— Конечно, — сказала я, устраиваясь на низкой табуретке возле топчана, не выпуская его руки из своей.

Огонь в очаге за соседней дверью потрескивал ровно, отбрасывая на стены комнаты пляшущие тени, а запах трав и остывающей похлёбки постепенно уступал место другому — металлическому, тревожному запаху крови, который никакие сушёные пучки чеснока не могли перебить полностью.

— Знаешь, — сказал Дариан слабым, но на удивление ровным голосом, — у нас в ордене учили, что каждая рана — это своего рода транзит. Болезненный, неудобный, но временный. Проходит через тело, оставляет след, и жизнь продолжается дальше.

— Это самая странная попытка утешения, которую я слышала за последние дни, — сказала я, невольно улыбнувшись сквозь непросохшие слёзы. — А у меня богатый опыт по части странных утешений. Одиннадцать... — я снова запнулась, привычно ловя себя на упоминании цифры, которую обещала себе больше не считать вслух, — много лет консультировала людей в самых разных жизненных кризисах.

— Расскажи, — попросил он, явно пытаясь отвлечься от боли разговором. — Какой транзит был бы у меня сейчас, по-твоему?

Я задумалась, вглядываясь в его бледное лицо, в тёмные круги под глазами, в то, как крепко он всё ещё сжимал мою руку — боялся отпустить, даже в полубреду.

— Марс в оппозиции к чему-то очень упрямому, — сказала я наконец. — Возможно, к собственной гордости. Ты слишком долго считал, что должен нести весь груз в одиночку, не подпуская никого настолько близко, чтобы разделить его.

Он тихо, коротко рассмеялся — смех тут же превратился в стон от боли в боку, — и покачал головой.

— Слишком точно для выдуманного гороскопа, — пробормотал он.

— Я профессионал, — сказала я с гордостью, хотя голос предательски дрогнул на последнем слове. — Даже когда выдумываю на ходу.

Он замолчал, дыхание постепенно выравнивалось, веки тяжелели, и через несколько минут я поняла: он уснул, всё ещё сжимая мою руку — как якорь, удерживающий его на плаву посреди беспокойной, лихорадочной дремоты.

Я сидела так долго — не знаю точно, сколько именно, — слушая его дыхание, следя за тем, чтобы оно оставалось ровным, и глядя на огонь, пробивающийся сквозь щель приоткрытой двери соседней комнаты, где Гром, судя по звукам, действительно нашёл что-то покрепче похлёбки.

Пискля влетел в приоткрытое окно бесшумно, что для птицы его комплекции само по себе выглядело почти подвигом, и опустился на спинку моей табуретки, тяжело дыша — насколько вороны вообще способны тяжело дышать.

— Облетел весь квартал, — прошептал он, покосившись на спящего Дариана. — Людей Касселя и след простыл. Как испарились.

— Не удивительно, — тихо ответила я. — Ловушка сработала. Зачем им оставаться и рисковать вторым столкновением?

— Логично, — согласился Пискля, устраиваясь поудобнее. — Хотя логика в устах существа, разговаривающего с вороном в три часа ночи, звучит как последняя стадия отчаяния.

— У меня стадия отчаяния наступила ещё в подвале, при первой встрече, — призналась я слабо усмехнувшись. — Ты просто присоединился позже.

Ворон издал звук, подозрительно похожий на смешок, и притих, наблюдая за мной с тем внимательным прищуром, который у него, видимо, заменял выражение сочувствия.

— Он поправится, — сказал Пискля тише обычного, без привычной иронии в голосе. — Дариан крепче, чем кажется по перевязанным рёбрам. Я видел его и в худшем состоянии.

— Это должно меня успокаивать? — спросила я, глядя на бледное лицо спящего Дариана.

— Должно, — подтвердил ворон. — Хотя, признаю, звучит не слишком обнадёживающе без контекста. Просто поверь мне на слово: он не из тех, кто сдаётся из-за одной раны, пусть даже глубокой.

Я кивнула, не находя сил на ответ, и вернулась к молчаливому наблюдению за его дыханием, а Пискля устроился рядом, как молчаливый страж, — и впервые за этот тяжёлый вечер я почувствовала, что не одна в своей тревоге.

Гром заглянул в комнату спустя ещё какое-то время, окинул нас троих долгим взглядом — раненого Дариана, меня на табуретке и ворона на её спинке — и покачал головой с видом человека, наблюдающего сцену, которую не берётся комментировать вслух.

— Поспи хоть немного, — сказал он мне тихо. — Я подежурю до утра. У меня, в отличие от тебя, глаза давно привыкли не закрываться сутками, когда нужно.

— Не могу, — призналась я. — Не сейчас.

— Тогда хотя бы сядь удобнее, — буркнул он, придвигая мне запасное одеяло откуда-то из угла. — Замёрзнешь до утра на этой табуретке, и толку от тебя не будет ни ему, ни кому-либо ещё.

Я приняла одеяло молча, накинула на плечи и осталась сидеть у топчана, слушая ровное дыхание Дариана и тихий треск углей в соседней комнате, — и где-то на границе между тревогой и полным изнеможением сознание наконец сдалось, утянув меня в короткий, тревожный сон, полный обрывков подвала, серебряных трещин и голоса, повторявшего одну и ту же фразу снова и снова: круг вытянул именно тебя, круг вытянул именно тебя.

За окном тем временем небо начинало сереть, обещая рассвет, — и я знала: с этим рассветом придут новые вопросы, новые угрозы, новая необходимость решать, кому верить в мире, где