Ретроградный Меркурий для попаданки - Олеся Герус

он запнулся, явно подбирая слово потише, — не потому что это было неприятно. А потому что рядом со мной ты в большей опасности, чем без меня. Кассель, орден, Гончие — все, кто хоть немного смыслит в деле, знают: привязанность протектора к тому, кого он защищает, всегда используют против обоих. Я не собираюсь повторить одну и ту же ошибку дважды.

— Ты имеешь в виду Лиру, — сказала я тихо.

Он вздрогнул, точно я произнесла запретное слово, и на мгновение мне показалось: сейчас он снова замкнётся, спрячется за суровостью, как за щитом.

— Я имею в виду, — сказал он вместо этого, — что три дня знакомства — слишком короткий срок, чтобы рисковать твоей жизнью ради того, что, возможно, всего лишь последствие пережитого страха и близости в чрезвычайных обстоятельствах.

— Как удобно всё объяснить психологией, — заметила я, стараясь, чтобы голос звучал легче, чем ощущалось внутри. Задели больнее, чем я готова была признать вслух, — и, как обычно в таких случаях, я спряталась за иронией быстрее, чем успела осознать, что делаю. — У меня, между прочим, новомодного диплома в этом вопросе нет, зато опыта, возможно, побольше.

— Может быть, — сказал он тихо. — А может, у тебя просто привычка убедительно называть одно другим.

Это ударило больнее, чем он, вероятно, рассчитывал, — и я не стала спорить, хотя внутри всё сжалось от несправедливости сравнения.

— Хорошо, — сказала я вместо этого, поднимаясь на ноги и старательно избегая его взгляда. — Ошибка так ошибка. Больше не повторится.

— Ада, — начал он, но я уже шагнула к двери.

— Пойду посмотрю, не готов ли завтрак, — сказала я, и голос предательски дрогнул на последнем слове. — У некоторых из нас, знаешь ли, есть привычка сбегать от неловких разговоров в сторону еды.

Внизу Гром гремел посудой, а Пискля, завидев меня на лестнице, тут же навострил уши — вернее, то, что у ворон условно считается ушами.

— Ну как он там? — спросил Гром, не поднимая головы от котла.

— Жив, — коротко ответила я.

Пискля издал звук, подозрительно похожий на смешок.

— А что вчера произошло? — спросил он с наигранной невинностью, от которой сразу стало ясно: он прекрасно всё видел или, по крайней мере, обо всём догадался.

— Ничего, — буркнула я, усаживаясь за стол с гораздо большим стуком, чем требовалось. — Совсем ничего.

— Ничего, — протянул Пискля, — звучит подозрительно похоже на всё самое важное.

— Пискля, — предупреждающе произнесла я.

— Молчу, — каркнул он, но взгляд его продолжал светиться неприкрытым любопытством ещё добрых пять минут, пока Гром не шикнул на него за настойчивостью, недостойной приличного ворона.

Дариан спустился чуть позже, бледный, собранный, с лицом наглухо запертой на все засовы двери. Весь завтрак прошёл в подчёркнуто деловом обсуждении дальнейшего плана — как будто вчерашней ночи не существовало вовсе.

Он поел быстро, объявил, что пойдёт проверить обстановку на улице, и вышел, оставив меня наедине с Громом, Пикслей и тарелкой остывающей каши, аппетит к которой пропал напрочь.

Гром некоторое время молчал, деловито гремя посудой, а потом вдруг хмыкнул себе под нос — многозначительно, с явным намерением, чтобы я это услышала.

— Что? — спросила я, не выдержав.

— Ничего, — сказал он с преувеличенной невинностью, которая давалась ему хуже, чем Пискле. — Просто вспомнил, как двадцать лет назад Дариан точно так же отводил взгляд от одной девушки. Тоже говорил что-то про опасность и неподходящее время. Кончилось тем, что он ещё год промучился, прежде чем набрался смелости.

— Замечательная история, — буркнула я. — Особенно утешительная часть про год мучений.

— Я не заканчивал, — невозмутимо продолжил Гром. — В тот раз девушка сама не выдержала и первая поцеловала его на пороге казармы, при всём личном составе. С тех пор весь гарнизон над ним подшучивал полгода.

— К чему ты это рассказываешь?

— К тому, — сказал Гром, — что у парня, судя по всему, врождённая проблема с распознаванием подходящего момента. Это семейное, я бы сказал, наследственное упрямство, если бы не знал точно, что родни у него не осталось.

Пискля, до этого молча наблюдавший за разговором с высоты дверного косяка, каркнул с явным удовольствием:

— Лично я голосую за повторение сценария с казармой. Только на этот раз при полном составе присутствующих, для симметрии. У меня отличная память на драматические сцены, обязательно расскажу потомкам.

— У воронов бывают потомки? — спросила я, невольно улыбнувшись впервые за утро.

— Метафорически, — парировал Пискля. — Все молодые вороны в округе так или иначе мои духовные наследники. Я формирую их вкус к качественным сплетням с раннего птенцовства.

— Утешительно, — сказала я. — Хотя бы кто-то в этом доме верит в моё счастливое будущее.

— Верю не только я, — неожиданно серьёзно сказал Гром, отставляя котёл в сторону. — Просто он, — кивок в сторону двери, куда вышел Дариан, — слишком долго верил, что счастье полагается кому угодно, только не ему. С этим, знаешь ли, не поспоришь логикой. Тут только время и упрямство помогают.

— У меня как раз есть небольшой избыток упрямства, — призналась я. — Могу поделиться, если понадобится.

— Не сомневаюсь, — хмыкнул Гром. — Ты производишь впечатление человека, способного переупрямить даже само Небесное Слово, если оно вдруг решит встать у тебя на пути.

Я невольно задумалась над этим сравнением, глядя в окно, за которым бледное утреннее небо постепенно светлело, обнажая едва заметный, тающий с рассветом контур той самой Косы — созвездия, восходящего не по расписанию.

— Кстати о Небесном Слове, — сказала я. — Пискля, ты не в курсе, что означает восход Косы раньше срока? Вчера Дариан не договорил толком.

Ворон посерьёзнел, насколько вообще способна посерьёзнеть птица его комплекции.

— Разное говорят, — сказал он. — Одни толкуют как знак большой перемены власти. Другие — как предвестие войны. А есть совсем древнее толкование, из книг ещё времён Сольмар: ранний восход Косы означает, что на небе появилось нечто, чего оно не может правильно прочитать. Аномалия. Помеха в узоре.

— То есть я, — тихо сказала я.

— Возможно, — осторожно ответил Пискля. — А возможно, простое совпадение движения планет. Небо, знаешь ли, не всегда говорит именно о том человеке, который решил, что речь идёт непременно о нём.

— Утешительно, — повторила я уже без прежней иронии, чувствуя, как внутри снова зашевелилась знакомая тревога — не из-за отвергнутого поцелуя, а из-за куда более фундаментального вопроса: что, если моё присутствие здесь портит узор неба?

Дариан вернулся спустя четверть часа, отряхивая с плаща капли утреннего тумана, и первым делом окинул комнату быстрым, привычным взглядом — проверка на предмет опасности, ставшая уже рефлексом. Не заметив ничего тревожного, он выдохнул чуть свободнее и подошёл к столу.

— Патрулей у дома не видно, — доложил он, ни