Ретроградный Меркурий для попаданки - Олеся Герус

— Дариан сказал, чтобы ты оставалась в доме, — напомнил Гром, поднимаясь следом с явным усилием, кривясь от боли в раненой руке. — Я дал ему слово.

— А если с ним что-то случилось прямо сейчас, пока мы тут спорим о данных обещаниях? — выкрикнула я, чувствуя, как голос предательски срывается на последнем слове.

Гром посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом, в котором смешались понимание и непоколебимая твёрдость человека, привыкшего выполнять приказы даже вопреки собственным желаниям.

— Тогда я найду его быстрее один, — сказал он, — потому что не буду отвлекаться на то, чтобы прикрывать тебя. Оставайся здесь. Пожалуйста.

Слово "пожалуйста" далось ему явно нелегко — я видела это по тому, как дёрнулась его челюсть, — и именно из-за этой видимой сложности я нехотя кивнула, чувствуя себя предательницей самой себя.

Он вышел за дверь следом за Пикслей, растворившимся в темноте раньше, и я осталась одна в доме, пропахшем травами и остывающей похлёбкой, слушая, как собственное сердце колотится где-то в горле.

Одиночество в чужом доме, посреди ночи, в чужом мире оказалось едва ли не страшнее самой погони. Тишина здесь звучала иначе, чем земная тишина, — плотнее, сам воздух будто густел от тревоги. Огонь в очаге прогорал медленно, роняя редкие искры на закопчённый камень, и каждая искра заставляла меня вздрагивать — казалось, это не искра, а знак чего-то более зловещего.

Я подошла к окну, вглядываясь в тёмную улицу сквозь щель между занавесками. Обе луны стояли высоко, заливая крыши домов бледным двойным светом, а между ними, там, где раньше я видела серебристые трещины, теперь появилось что-то новое — тонкая красноватая нить, вплетённая в привычный узор неба. Она выглядела так, словно кто-то нацарапал по стеклу небосвода острым когтем.

Я не знала, что это значит на языке местной астрологии. Но интуиция, та самая, что годами вела меня через клиентские консультации, подсказывала: ничего хорошего эта нить не сулит.

Стол так и остался неубранным после ужина — миски с остывшей похлёбкой, хлебные крошки, ложка Дариана, брошенная на середине еды. Я машинально начала складывать посуду, просто чтобы занять руки, и с каждым движением ловила себя на том, что прислушиваюсь к каждому шороху за дверью, к каждому скрипу половиц наверху, где, видимо, располагалась вторая комната дома.

Время шло. Или не шло вовсе — в такие моменты часы теряют всякий смысл, растягиваясь в бесконечную, вязкую массу тревоги.

Дверь распахнулась спустя, как мне показалось, целую вечность, хотя, судя по остывающему очагу, прошло не больше получаса. Гром ввалился внутрь первым, поддерживая обмякшую фигуру, повисшую у него на плече, — и у меня перехватило дыхание при виде Дариана: лицо бледное, почти серое, левый бок тёмный от крови, пропитавшей рубашку насквозь.

— Дариан! — выкрикнула я, бросаясь навстречу.

— Жив, — буркнул Гром, опуская его на топчан у стены с осторожностью, удивительной для человека его размеров. — Пока жив. Рана глубокая, но не смертельная, если верить моим скромным познаниям в подобных вопросах.

Дариан открыл глаза — мутные, полные боли, но узнавшие меня с первого взгляда — и попытался улыбнуться, что вышло скорее гримасой, чем настоящей улыбкой.

— Говорил же, — выдохнул он, — что круг мог вытянуть кого-то попроще. С кем-то попроще я бы сейчас не истекал кровью, объясняя, почему нарушил собственное обещание вернуться целым.

— Молчи, — велела я, хотя губы сами растянулись в дрожащей, испуганной улыбке облегчения. — Побереги силы для дыхания, а не для острот.

— Не могу, — прошептал он. — Это семейная черта. Шучу перед лицом смерти. Кажется, я перенял её у тебя за эти дни.

Гром уже деловито разрывал остатки чистой ткани на полосы, готовя перевязку, а я, вспомнив вдруг о существовании собственных рук, бросилась помогать, хотя понятия не имела толком, что делать с настоящей раной, а не с воображаемыми проблемами клиентов.

Пришлось помогать снимать пропитанную кровью рубашку, и на секунду, несмотря на весь ужас происходящего, я поймала себя на совершенно неуместной мысли о том, что даже сейчас, бледный и раненый, он выглядит так, что было бы преступлением не засмотреться. Тут же одёрнула себя — момент был явно неподходящий для подобных наблюдений — и сосредоточилась на бинтах.

— Что случилось? — спросила я, пока Гром промывал рану остатками воды из кувшина.

Дариан зашипел от боли, но заговорил — коротко, урывками, между вдохами:

— Пристройка оказалась пустой. Ни Зарайи, ни охраны, только приманка. Мы поняли слишком поздно — когда люди Касселя уже окружили нас с трёх сторон.

— Люди Касселя, — повторила я тихо, чувствуя, как ярость медленно вытесняет страх. — Не Регентства?

— Не Регентства, — подтвердил Гром мрачно, туго затягивая повязку под приглушённый стон Дариана. — Форма другая. Знаки другие. Кассель хотел не поймать нас для Регентства. Он хотел преподать урок лично.

— Урок чего? — выдохнула я.

— Что орден решает, — процедил Дариан сквозь зубы, — кому доверять находку. Не я. Не мои личные привязанности. Только Совет.

Ярость, копившаяся во мне последние минуты, прорвалась наружу прежде, чем я успела её сдержать.

— Он ранил тебя, чтобы доказать это? — выкрикнула я. — Человек, обещавший мне защиту и обучение несколько часов назад, устроил засаду на своих же соратников?

— Добро пожаловать в политику, — слабо усмехнулся Дариан, тут же снова скривившись от боли. — Здесь союзники меняются местами быстрее, чем звёзды на небе меняют дома.

Я замолчала, обдумывая услышанное, и внутри медленно, но неотвратимо укладывалась одна простая, отрезвляющая мысль: Кассель никогда не хотел защитить меня. Он хотел контролировать меня — так же, как контролировал орден, так же, как готовился контролировать корону, если план его когда-нибудь сработает полностью.

Я почувствовала себя обманутой — остро, знакомо, тем же самым чувством, что переполняло меня в день, когда клиентка написала мне о потерянных сбережениях. Только теперь по другую сторону обмана оказалась не я сама, а человек, лежавший передо мной, истекающий кровью из-за собственной привязанности ко мне.

— Это моя вина, — прошептала я.

— Нет, — твёрдо возразил Дариан, хотя голос его дрожал от слабости. — Это вина человека, решившего, что власть важнее верности. Не путай эти вещи.

Гром закончил перевязку и отступил, оценивая результат критическим взглядом хирурга, всю жизнь работавшего без диплома, но с богатым практическим опытом.

— Продержится до утра, если не начнётся жар, — сказал он. — Дальше нужен настоящий лекарь, а не моя стряпня из тряпок и травяных настоек.

— Спасибо, — выдохнула я, впервые за вечер позволив себе слёзы, которые давно рвались наружу.

— Не за что, — буркнул Гром, но в голосе его прозвучало что-то тёплое, почти отеческое. — Позабочусь о котле. Вам