Ретроградный Меркурий для попаданки - Олеся Герус

Но сейчас, здесь, в тесной комнате Громова дома, был только он — бледный, раненый, живой, — и моя рука в его руке, и обещание, которое я мысленно дала себе в ту секунду: Кассель заплатит за эту ночь. Не местью. Чем-то более простым и более действенным — тем, что он ненавидел сильнее всего на свете: настоящей, неудобной, непокорной честностью.

Глава 8. Жар

Жар начался на рассвете — именно тот жар, которого так опасался Гром накануне вечером. Я проснулась от неудобной позы на табуретке и сразу почувствовала неладное: дыхание Дариана участилось, лоб под моей ладонью пылал сильнее, чем должен был.

— Гром! — позвала я, вскакивая. — У него жар!

Гром влетел в комнату мгновенно — похоже, не спал вовсе — и прижал тыльную сторону ладони ко лбу Дариана.

— Плохо, — буркнул он. — Рана воспалилась. Нужны настоящие травы, не то, что было под рукой ночью.

— Где их взять?

— Знаю одну знахарку, — сказал Гром, уже натягивая плащ. — Живёт на другом конце квартала. Не самый безопасный маршрут при свете дня, но выбора немного.

— Я останусь с ним, — сказала я.

— Знаю, — кивнул Гром. — Пискля, приглядывай за окнами.

Ворон, дремавший на балке, встрепенулся и коротко каркнул в знак согласия, а Гром вышел стремительным, тяжёлым шагом, оставив меня наедине с раненым.

Дариан метался в полудрёме, что-то бормоча себе под нос на местном языке. Я смочила тряпицу в холодной воде и приложила ко лбу, стараясь двигаться мягко.

— Ада, — прошептал он вдруг, открывая мутные от жара глаза.

— Я здесь, — сказала я, беря его за руку. — Никуда не делась.

— Прости, — пробормотал он. — За вчера. За то, что напугал тебя.

— Молчи, — велела я. — Береги силы.

Он не молчал. Говорил обрывками, путано, перескакивая с одного на другое, — то звал по имени кого-то, кого я не знала, то бормотал что-то про клятву и про снег, которого в этих широтах, кажется, отродясь не бывало. Один раз стиснул мою руку так крепко, что стало больно, и выдохнул одно только слово — "останься" — прежде чем снова провалиться в беспамятство.

Я сидела рядом, слушая этот сбивчивый, лихорадочный монолог, и ловила себя на мысли, что часть меня — та самая, привыкшая годами анализировать чужие слова в поисках скрытого смысла, — уже раскладывает услышанное по полочкам. Кто-то по имени Лира. Снег. Клятва. Кусочки чужой боли, которые мне не полагалось видеть в таком виде — без разрешения, без контекста.

Мне стало стыдно. Как будто я подслушивала чужой дневник.

— Тебе нужно поспать, — сказала я тихо, хотя он вряд ли слышал.

Гром вернулся с мешочком трав, заварил горький до одури отвар, и к вечеру, как и обещал, жар начал спадать. Дариан всё ещё оставался бледным, слабым, но взгляд его прояснился, а дыхание выровнялось. Гром, убедившись, что худшее позади, объявил о разведке окрестностей и вышел вместе с Пикслей.

— Как ты? — спросила я, садясь рядом с топчаном.

— Живой, — ответил Дариан слабо. — Что, признаться, приятно удивляет.

— Ты помнишь, что говорил в бреду? — спросила я осторожно.

Он нахмурился, явно пытаясь восстановить обрывки памяти, и по тому, как изменилось его лицо — неловкость, тень чего-то похожего на испуг, — я поняла: помнил не всё, но достаточно, чтобы забеспокоиться.

— Немного, — признал он. — Обычно я не так разговорчив.

— Я заметила, — сказала я мягко. — Не переживай. Ничего компрометирующего. Разве что имя какое-то упоминал. Лира?

Что-то мелькнуло в его глазах — боль, тщательно запертая на замок, — и он отвёл взгляд.

— Не сейчас, — сказал он тихо. — Пожалуйста.

— Хорошо, — согласилась я, не настаивая. Есть вещи, которые нельзя вытаскивать силой, даже из лучших побуждений. Особенно из лучших побуждений.

Мы помолчали. Огонь в очаге за стеной потрескивал ровно, и в этой тишине, впервые за долгие дни, не было ничего, кроме облегчения — тупого, разлитого по всему телу облегчения от того, что он жив, что жар спал, что завтра не придётся хоронить кого-то ещё.

— Спасибо, — сказал он вдруг. — За то, что осталась.

— Не за что было благодарить, — сказала я. — Мне особо некуда было идти.

— Всё равно, — сказал он. — Спасибо.

Он посмотрел на меня — долго, слишком долго для обычного взгляда благодарности, — и я почувствовала, как в груди что-то предательски ёкнуло. Ситуация до нелепого напоминала сцену из плохого романа: тесная комната, свеча, раненый герой и глупое, колотящееся сердце. Не хватало только закадрового скрипача.

Я улыбнулась этой мысли, он спросил, что смешного, я мотнула головой — не объяснять же, что мысленно уже пишу заголовок для уже несуществующего блога: "Как понять, что вы влипли, находясь в другом измерении". Вместо ответа я потянулась поправить съехавшее одеяло.

Он потянулся в этот же момент — перехватить мою руку, то ли из благодарности, то ли просто на ощупь в полутьме, — и наши лица оказались неожиданно, неловко близко. Слишком близко, чтобы делать вид, что это ничего не значит. Слишком быстро, чтобы кто-то из нас успел решить, стоит ли отстраняться.

Поцелуй вышел коротким и совершенно нечаянным — как будто оба одновременно совершили одну и ту же ошибку и слишком поздно это поняли. Он отстранился первым, резко, точно обжёгся, и в свете свечи я увидела на его лице растерянность пополам с паникой.

— Прости, — выдохнул он. — Это было... не стоило.

— Ничего, — пробормотала я, хотя щёки горели так, что впору было прикладывать ту же холодную тряпицу.

Мы оба замолчали, глядя в разные стороны. Тишина стояла настолько неловкая, что я почти обрадовалась, услышав снаружи знакомое карканье — Пискля возвращался, и вечер обещал стать ещё более странным.

Наутро Дариан уже сидел, привалившись спиной к стене, — бледный, но явно шедший на поправку. Заметив, что я проснулась, он тут же отвёл взгляд и уставился на половицы с внезапным научным интересом.

— Доброе утро, — сказала я, садясь и стараясь звучать буднично, хотя вчерашняя неловкость никуда не делась и, судя по всему, успела за ночь прочно поселиться в комнате вместе с нами.

— Доброе, — ответил он коротко.

Пауза затянулась так надолго, что я почти услышала, как где-то на балке многозначительно завозился Пискля.

— Насчёт вчерашнего, — начал Дариан наконец, и по тому, как напряглась его челюсть, я поняла: сейчас последует что-то, что мне совсем не понравится.

— Слушаю, — сказала я, хотя внутренний голос уже подсказывал заготовленную формулировку отказа раньше, чем он успел её произнести.

— Это было ошибкой, — сказал он ровно, тем самым голосом, которым отдавал приказы в первую нашу встречу. — Не потому что мне не... —