Ворона в гареме. Книга 2 - Коуко Сиракава

Шоусюэ изумленно замерла. Мужчина, на которого она смотрела через отверстия, обернулся. Щеки ввалились, глаза запали. Под глазами – темные тени, лишь зрачки сверкают. Лицо бледное, сухие, обескровленные губы чуть приоткрыты.

Девушка отвела глаза от маски и взглянула на пипу. Видимо, мужчину действительно привлекало это звучание. Интересно почему? Снова взглянув в прорези, Шоусюэ вздрогнула. На нее смотрели глаза, заглядывавшие прямо в отверстия. Зрачки горели странным светом, глаза налились кровью – глаза мужчины, скрывавшегося… за маской? В маске?

Она невольно отстранилась.

– Заглядывает сюда, да? – спокойно спросил Гаоцзюнь.

Шоусюэ кивнула.

– Похоже, он очень сильно привязан к этим звукам.

– Так вот. – Гаоцзюнь снова остановил исполнителя. – Послушай-ка про него.

И он подал музыканту знак. Это был пожилой мужчина в одежде пепельного цвета, собранные в узел волосы почти полностью седые, худое лицо и сухая кожа рук покрыты глубокими морщинами. А пальцы красивые – длинные, прекрасной формы. Наверное, из-за его профессии.

Мужчину звали Цзоцю Яо. В этой труппе он играл с восемнадцати лет. Сейчас уже не выходил на пиры и церемонии, а обучал молодых. Говорил Яо невнятно, его голос был совсем не похож на плавное звучание пипы.

– На днях по приглашению его величества сюда приходил играть на пипе один из молодых музыкантов нашей труппы. Я услышал от него эту историю и подумал, не мой ли это знакомый – тот мужчина, чей дух поселился в маске. Сегодня снова прибыл посланник, чтобы пригласить музыканта играть на пипе, я ему и рассказал все.

– И что это за знакомый?

– Такой же музыкант из труппы, как и я. И возраст у нас примерно одинаковый, мы почти одновременно поступили в труппу. И я и он играли на пипе, но он из-за своего таланта был уже широко известен. А играл он на пятиструнной пипе. Звали его Цифу Шиби, он был с маленького западного острова Чичжан. Говорят, что именно на этом острове изготавливают такие инструменты. Шиби был молчалив. Ни с кем не общался, ходил в обнимку со своей пипой. Возможно, потому, что ее настраивать сложнее, чем обычную. Четырехструнную пипу с согнутым грифом легко подстроить даже во время исполнения. На пятиструнной играют пальцами, на четырехструнной – плектром[7], звук разный. Пятиструнная сложнее в обращении. Я не знаю других музыкантов, кроме Шиби, которые самостоятельно достигли бы такого мастерства в исполнении. Когда он играл, пипа издавала звук, который я больше ни у кого не слышал. Этот звук словно окутывал слушателя моросью и незаметно проникал в самую душу.

Яо говорил, опустив глаза на инструмент, который он держал в руках. Как будто обращался не к Шоусюэ, а к самой пипе.

– Шиби был полной противоположностью прекрасным звукам, которые он извлекал, – мрачный, неприветливый человек. Днем и ночью он был сосредоточен лишь на том, чтобы оттачивать свое мастерство. Казалось, больше его ничто не интересовало. Ему было достаточно иметь возможность играть на пипе. Я и завидовал ему, и побаивался его. Когда Шиби играл, иногда вдруг возникало пугающее ощущение, будто в него вселился демон. Казалось, что он живет только ради этой игры. Помню, как опасался: что с ним будет, если он лишится этой возможности? И мои опасения оправдались.

Яо вдруг замолчал, словно устал.

– Что ты имеешь в виду? – поторопила его Шоусюэ.

Она заметила, что музыкант избегал смотреть на маску.

– Поскольку он никогда не стремился сблизиться с окружающими, многие избегали его. Возможно, не хотели связываться. С таким характером Шиби вряд ли мог развеселить кого-то на пиру. Несмотря на прекрасные звуки, его присутствие было неприятным. Не могу сказать, что случилось что-то конкретное. Но понемногу Шиби перестали приглашать в качестве музыканта. И чем чаще такое случалось, тем более отточенной становилась его игра, подавляя остальных. Его сторонились все больше, хоть и держались с ним уважительно. Слишком изысканный звук нарушает общую гармонию. Не имея возможности показать свой талант, Шиби изо всех сил оттачивал свое мастерство в труппе. И днем и ночью звучала его пипа. Без всякого отдыха, непрерывно… Это пугало.

Голос Яо задрожал. Он будто заново проживал те дни. Шоусюэ, чтобы не нарушать течение рассказа, молчала, ожидая продолжения.

– Я даже волновался: ест ли он, спит ли, но более всего нас мучили звуки его пипы, раздававшиеся целый день без перерыва. Нам казалось, что этой игрой, далеко превосходившей нашу, Шиби словно беспрестанно укоряет нас. Некоторые жаловались, но звуки не прекращались. Я тоже не мог этого вынести и пошел к нему. Шиби целыми днями не выходил из комнаты, держа в объятьях свой инструмент. Увидев его после долгого перерыва, я изумился. Жизнь словно покинула Шиби: щеки ввалились, лицо побледнело, он сильно похудел. Лишь запавшие глаза ярко сверкали, а пальцы безостановочно перебирали струны. Поверхность корпуса была покрыта чем-то черным – это была кровь Шиби. Если играть не останавливаясь, пальцы, конечно же, будут изранены. Однако, несмотря на то что кожа была содрана и руки покрыты кровью, он продолжал играть, будто бы не замечая этого. Я позвал его по имени, но Шиби даже не посмотрел на меня. Казалось, что его душа уже пересекла море… Я взял пипу у него из рук, но тут он завопил и вскочил, набросившись меня с кулаками и сильно избив. Однако я понимал, что инструмент ему возвращать нельзя. Если он будет продолжать играть, то умрет. Я изо всех сил вцепился в пипу. Не могу сказать, почему так старался, не будучи ему ни другом, ни приятелем… Вскоре пришли другие музыканты, привлеченные шумом, и скрутили его. Шиби продолжал буйствовать, и мы заперли его в комнате, а пипу унесли. Он кричал, требовал, чтобы инструмент вернули, колотил по двери, но к вечеру затих – возможно, смирился… Только на следующее утро мы обнаружили, что он наложил на себя руки.

Дойдя до этого места в рассказе, Яо поднял глаза. Он не смотрел ни на что конкретное, лишь тихонько вздохнул и снова заговорил.

– У меня осталась покрытая кровью пипа. Надо было положить ее вместе с ним в гроб, но я был напуган. Я обнаружил ее у себя, уже когда вернулся в комнату после погребальной церемонии. А вечером раздался звук струн. Тот самый звук. Похожий на дождь, проникающий в душу – тот, который никто больше не умел извлечь. Он шел не от инструмента. Звучал тихо, но раздавался в любом месте, где бы ни