Сердце Белого бога. Тенера - Рина Белая

Даже если бы я попыталась повторить — вышло бы грубо, чужеродно. Я только опозорила бы его своим неуклюжим подражанием.

Он чуть повернулся, пальцы коснулись стола. Он взял кубик сыра, посмотрел на меня.

— Раз ты не ешь сама, — сказал тихо, почти мягко, — я помогу.

Сердце пропустило удар.

Глаза проследили за этим проклятым кусочком сыра, который остановился у самых моих губ.

Я подняла на него взгляд.

Меня пугало, как легко он стирал границы между теми, кто должен стоять на коленях, и теми, перед кем склоняются. И, кажется, ему это даже доставляло удовольствие — ломать порядок, будто для него он не больше, чем игра.

— Я не играю, — сказал он спокойно, будто отвечая на мои несказанные мысли. — Я просто хочу быть рядом.

— Звучит, как приговор, — выдохнула я.

— Тогда подчинись ему.

Я опустила голову.

— Я поем, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал покорно.

Пальцы дрогнули, когда я потянулась к столу, но он медленно покачал головой.

— Я давал тебе возможность сделать это самой. Но ты отказалась. Теперь…

Взглядом — спокойным, безжалостным — он указал на кусочек белого сыра в своих пальцах.

Я не шевельнулась.

— Ты ведь не хочешь, чтобы кто-либо из них, — он даже не взглянул на девушек у порога, — пострадал из-за твоего упрямства.

Я медленно выдохнула.

Терпение. Дыши. Просто дыши.

— Мне все равно, — слова сорвались сами, тяжелые, как удар.

Высшая тихо ахнула.

А он… Он лишь смотрел. Спокойно, почти с любопытством, как на ребенка, который еще не понял, с кем говорит.

— Тебе не жаль никого из них? — произнес он тихо. — Даже детей?

Все во мне вспыхнуло. Перед глазами мелькнули лица: смеющиеся, живые, доверчивые. Те, кто еще не знал, что такое страх.

Нет.

Я не позволю, чтобы его гнев коснулся их. Никогда.

Пальцы сжались в кулак, и разжались. Я подняла голову и покорно открыла рот.

Холодный сыр лег на язык, но вкуса я уже не чувствовала.

Я проглотила все — до последнего кусочка.

Его пальцы потянулись к кубку. Он поднял его и, не торопясь, поднес к губам. Сделал короткий глоток. И повернул кубок ко мне — жест нарочито медленный, почти интимный.

Тишина в зале стала тяжелее камня.

Девушки у входа будто перестали дышать. Высшая застыла с кусочком мяса в пальцах, забыв, что хотела сделать. Даже свет в чашах будто потускнел, или мне показалось — просто мир вдруг стал слишком неподвижным.

Пить из одного кубка с Богом…

Это уже не просто нарушение порядка, это… это было шагом дальше. Это было безмолвным приглашением разделить судьбу.

Я подняла глаза.

Внутри все кипело: ярость, сопротивление, стыд. Все смешалось в один тугой узел, который застрял под горлом.

Он держал кубок на расстоянии вытянутой руки. Взгляд: холодный, привычный, ровный. Но глубже… глубже в этом равнодушии мерцало нечто живое.

В его взгляде не было приказа. Не было власти.

Там было ожидание.

И что-то опасно-человеческое.

— Если ты откажешься, — начал он, но договорить не успел…

Мысль оформилась обжигающе ясно: если я приму кубок — он разрушит вековые законы. Если откажусь — он убьет меня и всех, кто стал свидетелями его унижения.

Я резко подняла руку. Пальцы дрогнули, будто собираясь опрокинуть кубок, сорвать этот выбор, лишь бы уйти от края.

Он перехватил мгновенно, не дав жидкости пролиться. Затем чуть склонил голову, в глазах мелькнул азарт. Хищная готовность поймать меня на любой мысли, на любом шаге.

Он ждал.

Смотрел.

Не отпускал.

Холодный отблеск скользнул по металлу кубка — и я вдруг вспомнила Хелену. Ее спокойный, любящий взгляд, которым она смотрела на Виктора — и мир подстраивался под этот взгляд.

Я опустила глаза на его губы. И заставила себя думать о них. О самой простой, человеческой вещи. И от этого еще более страшной. Связать судьбу — значит касаться Белого бога. Целовать его.

Мысли, которым прежде не было места в сознании, теперь роились в мне. Я не отталкивала их — наоборот, позволяла им становиться все громче, тяжелее, реальнее.

Я думала о его губах.

Какие они?

Тонкие, резко очерченные, в них нет мягкости — лишь воля и холодная решимость. В уголках застыла легкая, почти невидимая тень иронии.

А если коснуться их в поцелуе?

Будут ли они холодны, как лед?

Мысль обожгла. Но где-то в глубине, под слоями страха и злости, шевельнулся предательский интерес. Жажда узнать, каково это — делить с ним одно дыхание.

Я наклонилась ближе, не отводя взгляда от его губ.

Каким будет его поцелуй?

Ласковым? Или жестким, лишающим воли?

Еще ближе. Так близко, что я почувствовала его дыхание на своих губах. Краем глаза заметила: он отставил кубок, словно принимая эту замену.

Тишина в зале стала абсолютной.

И в этот миг — я сорвалась. Одно резкое движение и острая сталь его клинка ужалила мое запястье. Я втянула воздух сквозь зубы и отпрянула, задевая локтем кубок. Он опрокинулся, разливая все до последней капли.

Я смотрела прямо в его глаза, чувствуя, как жизнь теплом уходит через разрезанную плоть. И улыбалась. Рана была глубокой. Я не жалела себя, лишая его возможности продолжить эту глупую игру в одержимость.

Если кровь не остановить… она будет заливать ослепительно белые шкуры, пока тишина в зале не сменится нарастающим гулом в моих ушах. А потом придет темнота. Освобождающая, окончательная темнота, которую он уже не сможет нарушить своим присутствием.

И он это знает.

И теперь ему решать — позволить его новой «игрушке» сломаться навсегда или… отступить.

Глава 28

— Иголку. И нить, — произнес он, не повышая голоса.

Девушки у порога сорвались с места, словно тени. Вернулись почти сразу, держа поднос с костяной иглой и катушкой светлой, тонкой нити.

Он взял иглу, повернул в пальцах. И уже в одном этом движении я уловила его недовольство.

— Слишком грубая, — сказал он.

Костяная игла рассыпалась в его ладони, словно пыль.

Воздух вокруг дрогнул, потяжелел, стал холоднее. В следующую секунду в его пальцах выросла новая игла — ледяная, прозрачная и тонкая, как ресница.

Он вдел кончик нити в ушко и протянул ее мне:

— Я не умею шить…

Я усмехнулась: богу неведомы такие простые умения смертных?.. Взяла иглу, поднесла к запястью, попыталась сделать первый стежок, но рука дрогнула, и мир поплыл.

Усталость навалилась на плечи тяжелой волной. Я перестала сопротивляться и уступила ей. Игла выпала из моих пальцев. Тело