Школа. Никому не говори. Том 3 - Руфия Липа

плодились! Всё народное приватизировали, украли! Наконец-то время пришло, дочка, всё сделанное мною оценить. Умнеешь, и это не может не радовать! Эту кофту, помню, я носила, когда Леночкой, мученицей, беременная была. Ой, а плащ (представляешь, Люба?) твоя тётка подарила, я его лет в двадцать пару раз надела, и всё! Мода повторяется: теперь мои запасы тебе пригодились.

– Ещё как, мамулечка! – улыбнулась дочка, ещё раз поцеловав в щёку погрузившуюся в воспоминания женщину.

Александра присела на стул, решив остаться в комнате, но Любу это ни капли не смутило. Наоборот, она продолжила создавать нелепые образы при матери, прилежно кивая и выслушивая назойливые советы.

«Постарайся с мамой ругаться поменьше. А лучше – совсем не ругаться. Споря и огрызаясь, ты привлекаешь её внимание. Слушай, улыбайся, кивай, но делай своё. Пусть предки и дальше пребывают в приятном неведении насчёт твоей жизни», – вспомнила школьница слова повесы и тут же мило улыбнулась маман, клявшей бесстыжую невоспитанную молодёжь.

«Но если мама начнёт подозревать?» – спросила она у не по годам взрослого приятеля.

«Хочешь обезоружить человека до того, как он загонит тебя в угол и заставит оправдываться или каяться? Задай прямой вопрос и поставь в неудобное положение. Поняла?»

– Раньше ты у зеркала столько времени не крутилась! – заметила товарный кассир, подперев рукой хмурое, тревожное лицо. – Мальчиками увлеклась? Смотри, если школу забросишь…

– Подозреваешь, что я по рукам пошла? Так своди меня к гинекологу. Пусть при тебе посмотрит и всё скажет. Там же сейчас мужик принимает? – невинно предложила девушка.

– Ну что ты, лишнее! – стушевалась мать.

Люба, не дав ей оправдаться, продолжила:

– Думаю, потом вся станица сплетничать будет, что ты дочку подозреваешь, по врачам таскаешь и между ног заглядываешь! Чесать языками будут, мусолить…

– Так тебя ж и будут обсуждать! – нашлась хозяйка чем упрекнуть.

– Будут, конечно! Всю семью. Еще и придумают много чего! А какое нам дело до чужих грязных сплетен, мам? Пойдём к гинекологу на днях, а? Хочу, чтобы ты мне доверяла. – Люба, честно заглядывая Григорьевне в глаза, натянула наивно-глуповатую улыбку, скопированную у брюнета.

– И так тебе на слово доверяю, доченька. – Мать, кряхтя, встала и вышла из комнаты.

Тихоня язвительно усмехнулась ей вслед и, едва закрылась дверь, снова повернулась к зеркалу.

«Будем обчищать наш местный рынок?» – продолжала расспрашивать она Ибрагимова, когда подростки возвращались домой в прошлый вторник.

«Местный? Ни в коем случае! Нельзя хулиганить там, где живёшь. Нашей кормушкой будут вокзалы, рынки и таксопарки Краснодара. Камер нигде у них нет, а если и есть, то низкого качества. Нужные люди проверили. Отстёг ментам и местной крыше – наши с Ильёй трудности».

– Нельзя хулиганить там, где живёшь, – тихо повторила Люба, глядя на отражение. – Нет, бусы лишние. Привлекают. А, может, и хорошо! Чтобы глаз зацепился. Спрошу при встрече у Сэро.

Старшеклассница ещё раз посмотрела на себя, удивившись своему хладнокровию и циничному отношению к тому, чем она собиралась заняться. Отражение её перекосилось от ненависти. Злости и обиды на мир было настолько много, что становилось всё труднее прятать и сдерживать. Раньше Люба так никогда не злилась. В прежние времена она переживала, боялась и надеялась, что отношение к ней – одноклассников, ровесников, посторонних и, главное, в родном доме – изменится. А сейчас яд ненависти переполнял её в один момент, выплескиваясь через край.

Родители с начала года вконец погрузились в гремучие мутные думы. Они общались практически только между собой. Много гневались, злились, ворчали, с тревогой смотрели новости по телевизору, жадно хватая каждое слово ведущего, а потом изливались за обеденным столом потоками ненависти и обиды на правительство и новую реальность. Любу отец да мать вконец перестали замечать, что было ей на руку. Если раньше она пыталась как-то обратить на себя внимание, выслужить хоть каплю ласки, заботы и любви, то теперь, наоборот, не встревала в обсуждения и не поддерживала разговор, молча ела и пила, поглядывая на искорёженные болью и яростью лица взрослых, проклинавших на чём свет стоял всех, кто им чем-то не угодил или просто попался под руку. Завтрак, обед, ужин – даже простое чаепитие – стали на Солнечном 27 полем битвы между прекрасным советским прошлым и грязным бандитским настоящим.

Последний раз на рынок за продуктами Василий Михайлович пошёл с женой вместо Любы. Вернулись оба старика мрачными и разбитыми, хуля предприимчивых спекулянтов, укравших у честного народа ГОСТ и низкие цены.

Разговаривая тихо сама с собой перед зеркалом, школьница репетировала мимику и жесты, убеждаясь опять, как Сэро прав: если б не отражение, она никогда бы не додумалась о многих нюансах, выдававших на деле её с головой.

«Когда вру, глаза увеличиваются и поджимается челюсть… Блин, как тяжело! Надо расслабиться! – выдохнула недовольная результатом девочка и причесала руками прямые русые волосы. – Расслабишься, когда что ни день – то приключение мне на голову!»

На днях мать отправила Любу в ларёк на перекрёстке за хлебом и молоком. Купив продукты, Люба получила сдачу от пухлой низенькой улыбчивой хозяйки-армянки и вернулась домой.

– Двадцать копеек не хватает! – почернела Александра Григорьевна, пересчитав деньги. – Чёртова спекулянтка тебя обокрала!

– Она, может, просто ошиблась! – испугалась школьница. – Давай вернусь и объясню ситуацию! Они раньше ни разу не обсчитывали…

– Нет, моя хорошая! – взбеленилась женщина. – Это намеренное воровство! В крови! Не обманут простого нашего дурака – жить спокойно не будут! Для них что облапошить, что зарезать нас – дело правое! Пойду прижучу воровливую стерву! А ты со мной давай одевайся!

Подросток, перепугавшись не на шутку, попыталась остановить, успокоить взвинтившую себя на пустом месте мать, но без толку. Шура впопыхах, не помня себя от гнева, накинула рваное домашнее пальто, засунула ноги в грязные калоши и как пушечное ядро понеслась к перекрёстку.

– Что, скотина воровливая, сидишь лыбишься?! – налетела кассир на ничего не подозревавшую армянку, мило беседовавшую через крошечное окошко с пришедшим за сигаретами соседом.

– Чего обзываетесь?! – опешила хозяйка, переводя недоумённый взгляд с Шуры на Любу.

– Расплодилась гнида всякая! Лезет жадное продажное ворьё на нашу землю, чтобы последнее у нас отобрать! Двадцать копеек не додала, лярва!!! Рожу-то какую наела на наших харчах, спекулянтка треклятая! Многих, смотрю, обсчитала, ведьма, сука подколодная! С миру по нитке – а тебе, курве, рубашка, да?! Да чтоб ты подавилась на чужом горе, хапуга ненасытная!

– Возьмите двадцать копеек, ради Бога, ради всех святых! Извините, я ошиблась!!! На вот, девочка, возьми! – примирительно лопотала огорошенная продавщица.

Не знавшая, куда провалиться от позора, Люба робко протянула было ладонь, но разъярённая мать ударила её по