Желание богов - Тан Ци

Половина поэтов Поднебесной посвящали ей стихи. Так вот, однажды генерал посетил двор Весенних забав и заказал ее знаменитый танец «Встревоженный лебедь». Цзянь Мэн с гибким мечом под названием Легкая пыль в белоснежных одеждах была нежна и прелестна, словно ночь в лунном свете. Барабаны забили, она начала танец… Так кружится снег в струящемся ветре, так лебедь летает, встревоженный чем-то![30] Но не успела она сделать и пары движений, как генерал ее остановил. Он нахмурился и сказал: «Ярко-красная кисть гибкого меча не сочетается с ритмом барабанов».

С каменным лицом она продолжила:

– Генерал заставил всех ждать, пока его служанка не сплела на месте семнадцать разных кистей всех возможных цветов. Затем заставил музыкантов играть, а Цзянь Мэн – примерять каждую кисть. Это продолжалось четыре часа! Наконец он выбрал красно-коричневую подвеску со змеиным узлом и только тогда разрешил Цзянь Мэн снова выйти на сцену и исполнить свой танец.

Хуа Фэйу многозначительно посмотрела на Чэн Юй:

– Самые придирчивые ценители обращают внимание лишь на соответствие вида меча манере танца. Но чтобы цвет кисти должен был сочетаться с ритмом барабанов?! – Она безнадежно развела руками. – Я хоть и была влюблена в генерала Ляня прошлой весной, но иногда всерьез задумывалась: а не болен ли он?

Чэн Юй подумала, что Сяо-Хуа, которая прошлой весной была влюблена в генерала Ляня, а этой осенью уже увлеклась каким-то монахом, вряд ли имеет право судить, болен генерал или нет. Да и она сама, посещавшая весенние дома лишь ради хого с цветочными девами, тоже не лучший судья в этом вопросе.

Но, выслушав все эти истории, княжна вдруг начала понимать, почему братец Лянь так себя ведет. В конце концов, он всегда был невероятно придирчив – во всем без исключения.

Чэн Юй откашлялась, поудобнее устроилась на подстилке и попыталась его оправдать:

– Все лучшие музыканты и танцоры Пинъаня собраны в ваших четырех цветочных домах. У братца Ляня просто исключительно высокие требования. Наверное, он заставлял вас переделывать только для того, чтобы насладиться совершенным исполнением.

Она вспомнила, как братец Лянь спрашивал, умеет ли она танцевать и петь, и ее озарила новая мысль. Чэн Юй села прямо, скрестила руки на груди и нахмурилась.

– Думаю, он искренне увлечен искусством песни и танца. – Помолчав, она отвернулась. – Вот же ж, я ведь ничего этого не умею. Лучше всего у меня получается играть на моринхуре. Может, мне стоит поучиться?

Хуа Фэйу тут же пригрозила ей:

– Нет уж! Если научишься, он будет мучить тебя так же, как нас! – На ее лице отразился ужас пережитого, она даже содрогнулась. – В тот раз, когда генерал Лянь провел со мной больше всего времени, он вызвал меня на рассвете и велел петь. Несколько фраз мне не удавались, он хмурился и заставлял перепевать. Я повторила песню пятнадцать раз, пока он не остался доволен. Пятнадцать! – Она посмотрела на Чэн Юй со сложным выражением лица. – Так и появились слухи, что он из-за меня опоздал на утреннее собрание.

Выслушав разоблачение «любовных подвигов» братца Ляня, Чэн Юй испытала облегчение. Она не смогла сдержать улыбку, но, опустив голову, прикрыла ее и, потирая нос, лишь равнодушно произнесла:

– А…

Хуа Фэйу, погруженная в свои мысли, серьезно предупредила:

– О том, что я сегодня поведала тебе, повелительница, нельзя никому рассказывать. – Ее лицо исказилось от печали. – Если станет известно, что такой завидный мужчина, как генерал Лянь, столько раз вызывал нас, но ни разу не прикоснулся… Нам не жить. Придется либо повеситься на белом шелке в три чи[31], либо броситься в реку Байюй. – На глазах у нее выступили слезы. – Ты ведь знаешь, какие строгие требования предъявляют к нам, цветочным девам…

– Угу…

После ухода подруги Чэн Юй перебрала в памяти сегодняшний разговор. Сначала она была не в духе и говорила мало, но даже так беседа вышла оживленной и приятной.

Слушать одну Хуа Фэйу было все равно что смотреть целое представление. Воистину звезда сценических страданий.

Хотя эта, как обычно ненадежная, «звезда» потеряла нить разговора, так и не вспомнив, что изначально хотела помочь Чэн Юй разобраться в чувствах, – именно этот несвязный поток сознания внезапно прояснил мысли княжны, двадцать дней пребывавшей в смятении.

Она прозрела.

Братец Лянь действительно ее любит.

Прозрение ощущалось необычно: будто тучи рассеялись и лунный свет залил землю, осветив все в ее душе; будто удушливый зной внезапно сменился освежающим ливнем, омывшим ее с головы до ног. Теперь она ясно понимала, что мучило ее все эти дни.

Почему братец Лянь избегал ее?

Наверное, потому что любил, а она видела в нем лишь старшего брата, и это его злило. Поэтому он не хотел, чтобы она обо всем узнала.

Но если не хотел, зачем тогда поцеловал ее той ночью?

Наверное, потому, что любовь трудно скрывать.

А если не сдержался и поцеловал, почему тогда велел ей держаться подальше?

Наверное, увидев ее испуг и растерянность, решил, что она не может принять его чувства. Разочаровался и сказал первое, что пришло в голову.

Чэн Юй сама задавала вопросы и сама же отвечала на них. Чем больше она размышляла, тем больше крепла уверенность – все именно так. Уголки ее губ вновь дрогнули в намеке на улыбку.

Ей нравилось такое объяснение, такая последовательность причин и следствий, такие ответы на мучившие ее вопросы. Потому что за двадцать дней самокопания она все яснее понимала: она любит братца Ляня.

Княжна не глупа. Просто никогда раньше не любила и не знала, каково это. Но когда Цзи Минфэн сказал ей, что девушки должны испытывать отвращение, если мужчина ведет себя неподобающе, а она, вспоминая ту ночь с братцем Лянем, после того как первый испуг рассеялся, снова и снова ощущала лишь смущение и робость, – тогда она начала догадываться, что творится с ее сердцем.

Она выкупила Чэнь Цзяонян, чтобы понять, как выглядит настоящая любовь. Она не только желала разгадать чувства братца Ляня – она хотела осознать, как назвать свою привязанность к нему.

«Когда тот ученый видит Цзяонян, он краснеет – это и есть любовь», – объясняла она Хуа Фэйу. Чэн Юй на каком-то глубинном уровне понимала: когда Цзяонян бросала на ученого полный чувств взгляд, сердце того бешено колотилось. Потому что в ночь праздника Цяньнин, в окружении мерцающих фонарей, ее собственное сердце вело себя точно так же при виде Лянь Суна.

В тот вечер в свете фонарей ее сердце лихорадочно стучало. Чэн Юй растерялась, когда он приблизился, – и одновременно жаждала его приближения. Щеки сами