Украденная жена. Одержимый дракон - Кристина Юрьевна Юраш

«Инструмент», — напомнила себе.

Но пальцы не разжались. Они вцепились в простыню, предательски тянулись к его запястью, пока разум кричал: «Отстранись».

Я попыталась подавить это. Втянула живот. Напрягла мышцы. Приказала себе чувствовать только холод. Только опасность.

Но перчатка спустилась ниже, к талии. Лепесток коснулся ключицы.

Дыхание сбилось. Я почувствовала, как его пальцы сжались чуть сильнее. В этом жесте была не ласка. Был голод. Сдерживаемый, но очевидный. Она лежала на моем животе, и я чувствовала, как внизу живота нарастает ответный жар.

«Прекрати. Немедленно прекрати».

Но внутри все сжималось в тугой узел, где страх и желание сплетались в одно неразрывное целое. Я вспомнила его голос в карете. «Я благодарю судьбу за тебя». Ложь? Или правда, которая ничего не меняет?

Я не выдержала.

Резко, словно оборвав струну, я выбросила руку из-под одеяла. Мои пальцы вцепились в его запястье. Твердо. Больно.

— Хватит!

Глава 63

Голос прозвучал в тишине комнаты так громко, словно посреди зала разбилась ваза. Осколки моего спокойствия полетели на пол.

Он замер. Не отдернул руку. Не отступил.

— Почему? — произнес с удивлением он.

Его голос был тихим, приглушенным маской.

И тут его рука, та самая, что я пыталась оттолкнуть, жадно сжала мое колено поверх ткани ночной рубашки. Не больно. Но страстно. Так сжимают то, что боятся потерять.

Я села на кровати. Одеяло соскользнуло с плеч, и ночной холод коснулся кожи, но мне было жарко.

— Давай я тебе скажу правду, Амарил, — произнесла я. Имя сорвалось с губ легко, слишком легко. Будто я произносила его раньше. Будто оно принадлежало мне.

Я посмотрела в прорези его маски. Там была тьма. Но я чувствовала огонь за ней. Он не удивился, что я уже знаю, как его зовут? Или удивился, но не подал виду?

— Я прекрасно знаю, для чего я здесь! — мой голос дрогнул, но я не отвела глаз. — Тебе нужен кто-то с магией Хелвери, чтобы настроить ключ. Так что не надо мне тут влюбленного изображать! Можно обойтись и без этого!

В комнате повисла тишина. Тяжелая. Напряженная.

Лепесток лилии выпал из его пальцев и упал на простыню. Красное пятно на белом фоне. Как кровь.

Он не ответил сразу. Его пальцы на моем колене не разжались. Наоборот, они впились чуть глубже, словно пытаясь через ткань почувствовать пульс.

— Без этого? — переспросил он.

В его голосе не было злости. Было что-то другое. Усталость? Или разочарование?

— Да! Мне не нравится эта игра! — твердо произнесла я.

— Игра? Птенчик, если бы это была игра, я бы уже поставил шах и мат. А мы пока только расставляем фигуры. И да, твой король уже шатается, — заметил он тихо.

— Я думаю, это сделка, — отрезала я. — Ты спас меня не из милости. Ты забрал меня не из любви. Тебе нужна моя магия. Я — инструмент. Так давай же играть честно. Не надо цветов. Не надо шепота. Просто скажи, что нужно сделать, и я сделаю. Чтобы мы могли закончить это.

— Если бы ты была инструментом, я бы уже использовал тебя, сломал тебя о колено и забыл. Но я считаю твои вдохи. Это неэффективно для инструмента. Это… неудобно, — заметил Амарил с усмешкой.

Я выдохнула. Слова повисли в воздухе, острые, как лезвия. Я ждала удара. Ждала, что он встанет и уйдет. Или что он рассмеется и скажет: «Ну хорошо! Давай без этого!».

Но он сидел неподвижно. Маска скрывала его лицо, но я чувствовала, как изменилось его дыхание. Оно стало тяжелее. Глубже.

— Раз уж ты решила использовать имя, Тайзира, — произнес он наконец, выделяя мое имя нажимом.

Его большой палец медленно, мучительно медленно провел по ткани на моем колене.

Глава 64

— Я скажу тебе, что это правда. Но это никак не умаляет того, что я хочу тебя прямо здесь и прямо сейчас. Хочу так, что готов вгрызаться в тебя зубами и стонать от переполняющих меня чувств. Чувства, что ты моя. Что каждый твой вздох теперь мой. Что каждый твой стон, поворот головы, изгиб тела — всё это принадлежит мне. Как тебе такая правда?

Я замерла. Воздух застрял в горле.

— Это не значит, что я тебе верю, — прошептала я.

— Очень убедительное отрицание. Я не прошу веры, — он наклонился ближе. Маска почти коснулась моего лица. Я чувствовала холод металла. — Я прошу только одного. Не лги себе. Не лги мне. Если ты хочешь считать себя инструментом — считай. Но не говори, что не чувствуешь эту нить.

Он медленно убрал руку с моего колена.

— Так что давай договоримся: ты перестанешь притворяться вещью, а я перестану вести себя как хозяин. Хотя… второе у меня получается хуже.

Встал. Тень вытянулась на стене, огромная, крылатая.

— Спи, — сказал он.

— Амарил…

— Спи, — повторил он, уже повернувшись к двери. — Завтра будет долгий день. И ключ… Ключ подождет.

Дверь закрылась бесшумно.

Я осталась одна. С красным лепестком на белой простыне. С горящим коленом там, где лежала его рука.

И с пониманием, что я солгала. Не ему. Себе.

Потому что если бы он действительно хотел только ключ, он бы вёл себя иначе.

Я дрожала. Не от страха.

А оттого, что он ушёл.

Утро вошло в комнату без стука, просто просочилось сквозь щели штор, окрашивая пыль в мутную золотистую дымку.

Я проснулась оттого, что кто-то осторожно поставил на столик поднос с завтраком: пар от овсянки, тёмный пряный хлеб с мёдом, чай в фарфоровой чашке с тонкой сеткой трещинок глазури. Ела механически, проглатывая куски, пока язык не перестал различать вкус. Желудок сжимался в тугой, влажный узел, а пальцы непроизвольно тёрли край скатерти, собирая крошки в ровную линию. Я готовила речь. Перебирала слова, отбрасывала, снова собирала.

Для себя я решила: ждать больше нельзя. Встала и вышла в коридор.

— Госпожа, вы куда? — голос дворецкого возник из тени колонны, тихий, но цепкий, как проволока.

— Где хозяин? — спросила я, не сбавляя шага.

Старик помедлил. Его взгляд скользнул по моим босым ступням, оставившим влажные отпечатки на холодном камне.

— Он или в оранжерее, или в библиотеке… А что такое? — в его тоне прозвучала осторожная пытливость.

— Проводи меня сначала в оранжерею.

— Но вы босиком. Туфли ещё не приехали… Вам заказали десяток пар красивых туфель. С ваших туфель и вашего старого платья сняли мерки и…

— Принесите мне мои старые. Те, в которых я приехала. Грязные, со сломанным