Украденная жена. Одержимый дракон - Кристина Юрьевна Юраш

в этой ровности была пропасть. — Они бывают разными. Долгими и короткими. Он кашляет пеплом. Потому что его драконья кровь слишком сильна. И зверь рвется наружу. Дракон должен дышать пламенем. Но из-за печати он не может… Поэтому… пепел…

Я сделала шаг.

Пол под ногами казался зыбким. Слова укладывались в голове, тяжелые, как камни в карманах утопленника. Пепел. Приступ. Печать. Я видела, как дрожат его плечи. Как вены на шее вздуваются, черные нити, перетягивающие горло. Это не была поза силы. Это была пытка, которую он нес в себе каждый день, молча, без права на слабость.

Маска на его лице сдвинулась. Ремень ослаб от рывка головы, соскользнув на подбородок. Я увидела линию челюсти. Твердую, красиво очерченную. Платок был прижат к губам — тем самым, что шептали мне «птенчик» в грязи и «спи» в темноте чужой спальни. Сейчас они были плотно сжаты. На нижней губе проступила темная капля. Крови.

— Его отец умер от такого приступа, — голос дворецкого прорезал тишину, тихий, как шуршание сухих листьев. — Пепла стало слишком много. Легкие не выдержали. И он задохнулся.

Внутри что-то оборвалось. Холодное, липкое.

Я не знала. Клянусь, я не знала. Я видела в нем только хищника. Только сталь. Только силу, которую он использовал, чтобы ломать двери и вырывать меня из золотой клетки.

Дворецкий подал ему новый платок. Чистый. Безукоризненный.

— Господин хочет, чтобы вы помогли ему, — прошептал он, не отрывая взгляда от пепла на полу. — Он уверен, что если вы снимете с него печать, то приступы прекратятся. Зверь вырвется. И тело перестанет так страшно мучиться.

Амарил поднял голову. В прорезях маски не было мольбы. Только тень. Усталая, темная, выжженная изнутри. Он посмотрел на меня, потом перевел взгляд на дворецкого. Голос прозвучал сквозь зубы, сдавленный, будто каждое слово давило на разорванные легкие.

— Уведи ее.

В этом голосе была гордость. Он не хотел, чтобы я видела его слабым. Не хотел, чтобы я была свидетельницей его приступа.

Дворецкий не стал спорить. Его пальцы легли мне на локоть. Не жестко. Бережно. Будто я была хрупкой вазой, которую нужно унести подальше от рушащегося здания. Я позволила увести себя. Ноги шли сами, послушные, ватные. За спиной снова раздался кашель. Не такой страшный, как в первый раз. Глуше. Чаще. Словно зверь царапался изнутри, требуя выхода, но что-то не давало ему вырваться.

Мы вышли в коридор. Дверь закрылась, отсекая влажный жар и запах тления. Воздух здесь был прохладным, пахнущим старой бумагой, воском и покоем. Но в ушах все еще стоял тот звук. Рвущий. Безнадежный.

Я остановилась. Дворецкий замер рядом, не отпуская локоть.

Я смотрела на свои ладони. Я хотела свободы. Я требовала тишины. Я говорила, что не буду инструментом.

А теперь я стояла в тишине чужого коридора и понимала самое страшное: я не могу просто развернуться и уйти.

Дворецкий тихо выдохнул. Я сделала шаг. Не назад. Вперед. К двери.

Кашель за стеной стих, сменившись тяжелым, хриплым дыханием. Но я уже слышала его внутри себя. И знала, что тишина, о которой я мечтала, только что стала невозможной.

Глава 67

— Вам нужно уйти, мадам, — его голос прозвучал тихо, но с той сталью, которую обычно берегут для незваных гостей. — В свои покои. Я помогу господину. Ему требуется отдых…

Я моргнула, пытаясь стряхнуть наваждение. Мои собственные слова о власти, о мужских играх, о том, что меня не должны впутывать в эту войну ключей и престолов, вдруг показались мне детским лепетом. Глупым, ничтожным шумом на фоне того, что только что произошло. Там, у стола, человек кашлял пеплом. А я говорила о политике.

— Я не могу просто уйти, — выдохнула я, и голос предательски дрогнул. — Ему нужна помощь. Врача нужно позвать…

— Врачи здесь бессильны, — отрезал дворецкий. В его глазах мелькнуло что-то похожее на боль, но он тут же скрыл это за привычной маской вежливости. — Прошу вас. Не усложняйте. Он слишком горд, чтобы кто-то видел его… таким. Особенно вы.

Горд. Да. Это слово повисло в воздухе, острое и тяжелое. Я смотрела на закрытую дверь оранжереи, за которой стихали хрипы. Мне хотелось рвануть ручку, ворваться внутрь, схватить его за плечи и потребовать ответа. Но ноги словно приросли к каменному полу. Холод проникал сквозь подошвы туфель, поднимался выше, сковывая колени.

— Уведите госпожу, — бросил дворецкий кому-то за моей спиной.

Я обернулась. Две служанки стояли в шаге, опустив глаза. Их лица были бесстрастными, но руки, протянувшиеся ко мне, дрожали. Они не касались меня, просто обозначали присутствие, создавая живой коридор прочь отсюда.

— С ним всё будет хорошо? — прошептала я, не желая делать шаг. Мне казалось, если я уйду сейчас, он исчезнет. Растворится в этом пепле вместе со своими демонами. — Вы уверены?

Дворецкий замялся. На секунду его взгляд стал стеклянным, устремленным куда-то поверх меня, в темноту коридора.

— Надеюсь, что да, — произнес он, и в этой фразе не было уверенности. Было лишь желание убедить самого себя. Словно он произносил молитву, в которую уже перестал верить. — На этот раз… всё обойдется. Я почти уверен…

Меня взяли под руки. Не грубо, но настойчиво. Пальцы служанок впивались в ткань рукавов, чувствуется, им тоже было страшно. Они вели меня прочь, скользя по плитке бесшумно, словно призраки.

Я не сопротивлялась. Тело слушалось их механически, шаг за шагом уводя от двери, за которой оставалась правда. Но голова моя упорно оборачивалась. Каждый шаг давался с усилием, будто я шла против течения ледяной реки.

В конце коридора, перед поворотом на лестницу, я увидела его силуэт. Дворецкий всё ещё стоял у двери оранжереи. Не двигался. Просто охранял вход. Охранял его слабость от чужих глаз. От моих глаз.

Меня развернули, уводя в глубину дома. Я чувствовала себя предательницей. Оставила его там, одного наедине с болью.

Лестница поглотила нас. Ступени уходили вверх, бесконечные и холодные. Я сделала последний шаг, прежде чем тени коридора скрыли дверь оранжереи, и поняла: я ухожу не в безопасность. Я ухожу в ожидание. И это ожидание будет хуже любого страха.

Глава 68

Тишина коридора давила на перепонки, звенела в ушах, словно после взрыва.

Меня вели под руки. Две служанки — юная, с дрожащими пальцами, и постарше, с лицом, похожим на высохшее яблоко. Их прикосновения были невесомыми, но я ощущала их как кандалы. Они не тянули, они скорее поддерживали, будто я была стеклянной вазой, которую только что спасли