Насильно отданная. Запретная любовь Шаха - Злата Зорич

Я ничего не ответила и просто отвела взгляд.

Он направился к двери, но потом вдруг задержался на пороге.

— Ах да. Сегодня вечером я хочу видеть тебя за ужином, — бросил он, не оборачиваясь. — И надень что-нибудь приличное. Не хочу, чтобы гость подумал, что я держу здесь дикарку.

Глава 35

Едва старик вышел за порог моей комнаты, в неё вошла служанка. В руках у неё было платье, которое переливалось в тусклом свете люстры, как змеиная кожа.

Я посмотрела на него и вдруг поняла, что это не одежда — это намеренное оскорбление. Лоскуты ткани переплетаются таким образом, что почти ничего не скрывают, а напротив — всячески подчёркивают. Вырез начинается так низко, что грудь рискует оказаться обнажённой при любом неловком движении. В нем у меня будет выставлено на показ абсолютно всё. Проще выйти сразу голой…

Там, внизу, в гостиной, уже звучали голоса — мужские голоса, хриплые, наглые. Там уже собрались те, для кого старик желал устроить представление. Представление, в котором я буду главным блюдом. Наверняка гости уже готовятся посмотреть, как та, кто сбежала, вернётся в свою клетку. Я представила, как они будут смотреть, как будут смеяться, как старик будет хвастаться: «Смотрите, это мой трофей». Мне затошнило.

Я взяла платье в руки. Ткань была лёгкой и скользкой, холодила ладони.

— Я не надену это, — сказала я спокойно, но уверенно.

Служанка опустила глаза и промямлила:

— Но это же его приказ…

— Передай своему хозяину, что я не подчиняюсь приказам!

Дверь распахнулась, и в комнату снова ворвался старик. Привычная трость в одной руке, глаза не просто холодные, а по-настоящему ледяные.

— Ты противишься приказу? — спросил он.

— Да!

— Что ж, — произнёс он, и в его словах не было ни тени сомнения. — Придётся напомнить тебе, что такое послушание.

Он кивнул охраннику. Тот подошёл к нему.

У меня мороз пробежал по коже. Я застыла в ожидании расправы.

Он достал кнут — тонкую, кожаную плеть.

Я не помню, как он поднял на меня руку в первый раз. Помню только звук — шлепок, сухой и короткий, как по коже барабана. Помню, как мир на мгновение сузился до одного белого пятна боли. Я не закричала. Не хотела давать ему то, что он жаждет: реакции, которой он мог бы потешиться.

Ещё один удар. Плеть свистнула в воздухе. На моей бледной коже остались красные полосы.

Мать наконец очнулась от первого шока. Вскочила, шагнула вперёд, закрыла меня своим телом.

— Пожалуйста! — прошептала она. — Не делайте этого! Она больна. Она плохо себя чувствует… Она сама не понимает, что говорит…

— Ты слишком добра, Елена, — холодно сказал старик. — И этим ты её и избаловала. А у меня в доме есть свои правила, которые она обязана соблюдать. Послушание — одно из них. Но Аврора не понимает по-хорошему…

Он сделал шаг ко мне, снова замахнулся. Мать бросилась щитом между нами, принимая на себя удар. Я услышала приглушённый звук — как кожаный хлыст встретился с кожей на её руке.

— Не трогайте её! — простонала мать. — Умоляю!

Старик сделал шаг назад, и я поняла, что он не хочет бить её. Только меня.

— Хорошо. На этом довольно, — сказал он и злобно бросил мне: — Ты знаешь, что нужно делать! Немедленно надень чёртово платье и спускайся в зал. И вытри слёзы! Не позорь меня.

Мать прошептала мне на ухо:

— Делай так, как он велит.

Я кивнула. Это было распоряжение, приказ и мольба в одной горькой фразе.

— За каждую слезинку — получишь один удар, — добавил старик. — Я покажу, как дорого обходится моё недовольство!

Я надела платье и спустилась вниз, еле сдерживала рвущиеся наружу рыдания. Изо всех сил сжала губы, но слёзы всё равно пробивались на глазах. На щеках от стыда выступили алые пятна.

Десятки зеркал в зале отражали меня — стройную фигур в откровенном платье и лицо, застывшее, как маска. Свет был слишком ярким, оглушительным — будто специально, чтобы ослепить и не дать разглядеть настоящие лица за этим блеском.

Хозяин дома сидел во главе стола, как император. Я вошла — и все взгляды сразу же обратились ко мне. Старик медленно поднялся, изобразив галантность.

— Вот и она, — сказал он с едва заметной усмешкой. — Моя блудная невеста. Вернулась в лоно семьи.

Гости засмеялись, как будто он сказал что-то остроумное. Я села туда, куда он указал — напротив него.

— Ей так идёт это платье! — заметил один из гостей, жадно оглядывая меня блестящими глазами.

Я промолчала. Старик слегка кивнул, будто поощряя.

— Она у меня красавица, — согласился он, — но, к сожалению, с трудом усваивает уроки послушания.

Все засмеялись. Я сжала руки на коленях, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

— Бывает, — произнёс другой гость. — Молодость! Что поделать…

Кто-то сказал:

— Что ж, теперь она, надеюсь, сделает выводы.

— Сделает, — произнёс старик достаточно громко, чтобы я слышала. — Она умная девочка.

Гости свободно говорили в моём присутствии обо мне, как о какой-то вещи, а старик подливал им вино и поддакивал. В какой-то момент он поднял бокал и произнёс тост:

— За то, чтобы те, кто заблудился, нашли дорогу обратно.

И посмотрел на меня. Я подняла бокал, но не выпила. Он заметил — и это ему не понравилось. Не желая навлечь на себя его гнев и возможные подозрения, я судорожно сделала один крохотный глоток.

Глава 36

Ужин был похож на медленно тянущееся наказание, в котором каждое мгновение становилось новым кругом ада. Я сидела за длинным столом, покрытым тяжелой скатертью, и слушала, как вокруг звенят бокалы, как ложки царапают фарфор, как гости обсуждают сделки, новые контракты и… людей, которых они собирались «убрать с рынка». Они говорили об этом с таким спокойствием, будто речь шла о старой мебели. Старик сидел во главе, сияя своей хищной ухмылкой, и время от времени бросал в мою сторону взгляды — те самые, от которых хотелось сжаться в комок.

Я чувствовала, что и гости на меня смотрят. Эти взгляды были липкие, тягучие, обволакивающие. Они скользили по коже, по открытым плечам, по вырезу платья, к которому я так и не смогла привыкнуть. Я слышала, как они обсуждают меня, не особенно скрываясь. Они были как стая голодных собак, которая окружала меня…

Я старалась не встречаться ни с кем взглядом. Держала голову прямо и почти механически двигала вилкой, хотя еда вызывала лишь тошноту. Каждый их