Насильно отданная. Запретная любовь Шаха - Злата Зорич

Старик продолжал, уже почти рыча от сдержанной ярости:

— Этот мальчишка решил играть по своим правилам. Решил, что может выворачивать мне руки. Придётся ехать. Сейчас же. До утра это не подождёт.

Я вжалась в стену. Пол под ногами стал ледяным.

Я не слышала имени того, о ком они говорили — но мне и не нужно было. Я сразу поняла.

Они говорили о моём Артуре.

— Если он думает, что может… он плохо меня знает…

Я осторожно прикрыла дверь. Пыталась мыслить рационально, но разум тонул в лихорадочном биении сердца. Я снова и снова слышала его слова: “Придётся ехать. Сейчас же.” Они отдавались во мне эхом, и что-то внутри — то, что было почти парализовано страхом последние недели — вдруг ожило.

Он снова уедет. Его не будет здесь. Он не будет выставлять меня на показ своим друзьям, не будет командовать, что мне надеть, как сидеть, как дышать. И главное — не будет стоять между мной и свободой.

Эта мысль кольнула так остро, что у меня перехватило воздух.

Возможно, это мой последний шанс.

Я подошла к окну. Двор тонул в молочном тумане, фонарь мерцал жёлтым, усталым светом. Час был мёртвый, неподвижный. Легче всего исчезнуть, когда дом ещё не проснулся. Когда подвоха никто не ждёт.

Вдруг хлопнула тяжёлая входная дверь. Потом раздался рык мотора.

Я замерла. Не верила. Не могла поверить.

Он уехал? Старик действительно уехал?

Я почувствовала, как по спине побежали мурашки — не от страха, а от дикого, острого ощущения свободы.

Я снова приоткрыла дверь и выглянула в коридор. Дом затих. Обычно даже ночью он дышал жизнью охранников, тяжелыми шагами, отдалёнными разговорами. Сейчас — ничего.

Может быть, он забрал с собой часть людей. Может быть, остальные спали.

Я должна использовать этот шанс. Я должна уйти.

Вдруг я услышала, как где-то внизу скрипнула лестница — тихо, словно кто-то движется очень медленно, чтобы остаться незаметным.

Но кто это мог быть?

Глава 39

Шаги были медленные, осторожные — и от этого становились только страшнее. Дом давно спал. Все двери закрыты, все разговоры смолкли. Кто разгуливает по коридору в такую глубокую ночь?

Я стояла, оцепенев, и смотрела на полоску света под дверью. Шаги остановились прямо у двери. Ручка скрипнула — так тихо, что можно было бы подумать, будто мне это всё просто кажется. Но нет. Дверь приоткрылась на несколько сантиметров, впустив тёплый жёлтый свет из коридора.

— Аврора? — раздался хриплый голос матери. — Ты не спишь?

Я покачала головой, глядя на неё насторожено. Что она делает в такой поздний час в этом доме? Ведь всего несколько часов назад мы попрощались, и она ушла…

Мама осторожно закрыла за собой дверь. Не стала включать свет — повернулась ко мне молча, и в тусклом отблеске я увидела выражение её лица, от которого у меня мороз побежал по коже. Такое я видела у неё всего пару раз в жизни — когда она пыталась спрятать страх, но уже не могла.

Она была странная. У неё дрожали пальцы. Она не смотрела мне в глаза — будто не имела права. Плечи были опущены, словно она взвалила на них неподъёмный груз.

— Ты… сделала его? — спросила она так тихо, будто боялась, что нас могут услышать.

Я не ответила сразу — запнулась. А потом зачем-то соврала.

— Нет. Пока ещё нет… Не сделала.

Мама закрыла глаза на секунду, будто это признание было для неё одновременно облегчением и новой проблемой.

Чем дольше она стояла передо мной, тем сильнее во мне росло ощущение, что произошло что-то страшное, просто я ещё не знаю, что именно.

— Мам… — я чуть подалась вперёд. — Что-то случилось?

Она вздрогнула, словно её поймали с поличным.

— Аврора… — она наконец подняла на меня глаза и сказала твёрдо, словно отдавая приказ: — Ты должна сделать тест…

Она попыталась выглядеть спокойной, даже строгой, как раньше, но губы у неё дрожали. А в её глазах я увидела такую растерянность, что у меня внутри всё сжалось.

— Мам… Что ты наделала?

— Он… он заставил меня говорить, — еле слышно произнесла она побелевшими губами. — Он… узнал о тесте. О твоих подозрениях. Я… я не хотела, Ава. Я клялась себе, что не скажу. Но он… — она снова потеряла голос, но продолжила, собравшись с силами. — Он сказал, что если я буду молчать… если я хоть что-то от него утаю… он сделает намного хуже. И тебе. И мне. И…

Она не договорила — жалобно всхлипнула.

— То есть… Ты рассказала ему всё?

Она закрыла глаза руками. Лицо её исказилось.

— Я… сломалась. Прости, Ава! Я даже не заметила, как стала бояться его больше, чем любить тебя…

Эти слова ударили сильнее, чем всё, что говорил мне старик за последние недели.

Она шагнула ко мне, но я резко отпрянула.

Я не закричала, не заплакала, не стала её обвинять. Страх сделал своё дело: я просто окаменела.

Мать ещё раз попыталась подойти, но я снова отступила — автоматически, инстинктивно. На её лице промелькнуло отчаяние, но я не могла сейчас думать об этом. Не могла думать ни о чём, кроме одного: она рассказала ему. Самому опасному человеку в моей жизни. Тому, кому жизненно важно лишить меня всего.

— Аврора, я… я была уверена, что выдержу. Что сумею спасти тебя. Но он… — она закрыла лицо руками, и я услышала странный, приглушённый всхлип. — Ты знаешь, что он умеет делать с людьми. Он давил. Он угрожал. Он… — она беспорядочно мотнула головой. — Я сломалась. Прости.

Эти слова должны были вызвать во мне жалость. Но вместо этого — я чувствовала только пустоту и глухое, тупое отчаяние.

— Ты знала, — я сказала тихо. — Что, если он узнает — мне конец. Мне и ребёнку. И всё равно…

— Я виновата, дочка! Я так виновата перед тобой!

Она плакала, но это не могло облегчить мою боль.

— Ты предала меня, — сказала я тихо, и голос сорвался. — Мама, ты… ты предала меня именно там, где мне больше всего нужна была твоя защита!

— Я знаю, — она схватила меня за руки. Её ладони были ледяными. — И если бы можно было вернуть… я бы… я бы отдала всё, Ава. Всё. Только бы стереть этот момент. Но я… уже не та, кем была когда-то. Он всё из меня вытравил. Я только теперь понимаю, что от меня осталась… одна оболочка. Которая