Насильно отданная. Запретная любовь Шаха - Злата Зорич

смешок, каждый грубый тост звучал как пощёчина. Старик то и дело отпускал язвительные фразы о том, что «не зря растил такую красоту». Я понимала, что всё это сказано не для похвалы. Это было как клеймо — напоминание, кому я принадлежу, и на что он готов ради своего мерзкого удовольствия.

Иногда я ловила себя на том, что считаю вдохи, чтобы не потерять самообладание. Один вдох. Один выдох. Только не плачь. Только не дай им увидеть, как тебе больно.

Я цеплялась за единственную ниточку, которая удерживала меня от безумия. За Артура. Я вспоминала его сильные руки, его обволакивающий голос, ту нежность, которая жила в нём. Думала о том, как он смотрел на меня — без грязи, без похоти, с неприкрытым восхищением и чистым желанием. И это придавало мне сил. Это напоминало, что за стенами этого дома всё ещё существует другой мир — тот, где есть свет, тепло, правда. И я до него обязательно доберусь, чего бы мне это ни стоило.

Наконец, ужин подошёл к концу. Гости начали постепенно расходиться. Я тоже поднялась, собираясь уйти — но старик бросил коротко:

— Сядь. Не разрешаю!

Один за другим ушли все гости. Осталась только моя мама. Она не сводила с меня глаз, и в этом взгляде было всё — страх, отчаяние, бессилие. Она хотела остаться, как будто своим присутствием могла защитить от кошмара.

— В гостях хорошо, а дома лучше, так? — наконец обратился к ней старик. — Ступай, Елена. Нам с твоей дочерью нужно поговорить.

Она не двинулась. Только губы дрогнули.

— Если позволите, я хотела бы остаться…

Он поднял взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то ледяное.

— Я не повторяю дважды.

Мама посмотрела на него, потом на меня, и я видела, как внутри неё идёт борьба — идти или остаться, подчиниться или бороться.

И всё-таки она встала. Подошла ближе, её рука едва коснулась моей — быстро, почти незаметно, как извинение, как обещание, что она вернётся.

— Всё будет хорошо, — прошептала она, но я сомневаюсь, что она верила собственным словам.

Я кивнула. Дверь за ней закрылась, мы остались одни. Мурашки побежали по моей обнажённой коже под взглядом человека, которому доставляло удовольствие ломать чужие души.

— Ненавижу тебя, — выдохнула я, не выдержав. — И всех, кто был здесь. Всех этих мерзких, самодовольных тварей, которые смотрели на меня... Они такие же, как ты. Такие же гнилые!

Он откинулся в кресле, сложил руки на груди, и на его лице появилась усмешка.

— Зря ты так говоришь про моих друзей. Они, между прочим, были и друзьями твоего отца тоже.

— Не смей говорить о моем отце. Не трогай его светлую память!

— Смешная… Ты слишком идеализируешь своего отца. Обожествляешь его, ставишь на пьедестал, как святого. Ты думаешь, он был лучше? Он тоже сидел здесь. За этим самым столом. Пил, смеялся, договаривался. Мы с ним были лучшими друзьями...

— Лжёшь, — прошипела я несмотря на то, что сама хорошо знала — они действительно были очень близки.

— О нет, девочка, — протянул он мягко. — Я не лгу. Твой отец был одним из нас. Пока ему приносило деньги наше сотрудничество, он очень его ценил. А потом… — он сделал паузу, наклонившись ближе, — потом он почему-то забыл, кому обязан тем, что вы, с твоей матушкой, жили как в сказке. Забыл, откуда всё это. Забыл, что мы вместе начинали. И не захотел отдать мне то, что я захотел…

— Он был честным человеком!

Старик засмеялся.

— Честность — это роскошь для бедных, Аврора. Твой отец прекрасно это понимал. И строил своё маленькое королевство на том же, на чём и я. Рэкет, вымогательство, кровь. Думаешь, откуда взялись все эти деньги, дома, машины, связи? С неба упали? Он был таким же, как я. Плоть от плоти. У него хватало ума прикрываться красивыми словами и благотворительными фондами. Но я хорошо знаю, кого он предавал, кого продавал… Мы одинаковые, просто я никогда не притворялся.

Я чувствовала, как дрожат руки. Как в груди нарастает злость, смешанная с отчаянием. Хотелось закричать, но из горла вырвался только хрип.

— Нет… — прошептала я. — Ты просто хочешь, чтобы я поверила, будто все такие же, как ты.

— Не будь наивной дурой, Аврора. Тебе так не идёт…

Он встал, подошёл ко столу, взял бокал, сделал глоток.

— А я ведь пытался договориться с ним. До самого конца. Но он выбрал неверность. Он мог сейчас жить спокойно, нянчить внуков. Всего-то ему нужно было отдать тебя мне… Но он заупрямился. Решил пойти против. Предал, — он произнёс это слово с каким-то холодным удовлетворением, — и поплатился.

Я почувствовала, как холод поднимается по спине, будто в венах течёт не кровь, а лёд.

— Кстати, ты думаешь, что Шах чем-то лучше меня? — в его голосе появилась насмешка. — Ты думаешь, я чудовище. Но тогда чудовища — все мы. И твой отец, и твой… «Возлюбленный».

На этих словах он презрительно скривился.

— Ты думаешь, что знаешь его? Что он просто бедный мальчишка с улицы, которого надо пожалеть?

Я молчала. Знала, что не должна отвечать. Любой спор с ним превращался в допрос, а допрос — в приговор.

— Ты ничего не понимаешь, — продолжал он. — Ты — глупая девчонка из мира розовых пони. Ты веришь в романтику побегов, в принца, который спасёт тебя из лап чудовища. А когда ты понимаешь, что он никакой не принц, а такой же зверь, ты думаешь: «я приручу зверя».

— Он не зверь, — сказала я тихо. — Он человек.

Он усмехнулся.

— Профессиональный убийца, чьи руки в крови.

Одна лишь эта безжалостная фраза причинила мне такую же боль, как удар плети по голой коже.

— Может быть, — прошептала я. — Но у него были причины... И, если у него руки в крови — это не его выбор, а его боль. А вот ты… Ты настоящий убийца! Ты убил моего отца!

Его глаза блеснули на мгновение, как у хищника.

— А ты знаешь, кто именно нажал на курок? — спросил он спокойно и усмехнулся. Это была страшная улыбка.

— Ты ведь думаешь, что твой герой — чист, да? Что он мстит за родителей, за справедливость, за тебя? А что, если я скажу тебе, что его руки запачканы в крови твоего отца гораздо больше, чем мои?

Я покачала головой, отказываясь верить. Отказываясь даже задумываться над смыслом его слов.

— Он выполнял мой приказ. Ему сказали убрать человека, и он убрал.

Я отшатнулась. Сердце забилось так громко, что заглушало его слова.

— Ты лжёшь.