Насильно отданная. Запретная любовь Шаха - Злата Зорич

сигарами и в котором не было ничего, что могло быть дать мне зацепку. Я быстро поняла, что самые важные документы он хранит где-то ещё. И однажды отыскала это место. Маленький кабинет располагался в другом конце дома, в коморке под лестницей — неприметный и скромный. По идее, он должен был быть заперт на ключ, но старик, видимо, покидал дом в такой спешке, что забыл о такой маленькой детали.

Я медленно подошла к столу. Сердце колотилось — странно, но внутренний голос говорил: здесь есть те ответы, которые мне так нужны. Я стала рыться в бумагах, вытаскивать папки, разбирать распечатки электронной переписки. Наконец среди документов мелькнула моя фамилия, и я поняла, что нашла цифры и даты сделок старика и моего отца.

Но это было ещё не всё. Старик обсуждал с кем-то, как «проблема с партнёром» должна быть решена, обсуждал возможные варианты, как сделать это аккуратно. Я не могла поверить, как спокойно он говорил о чужой жизни, как будто это был документ, бумага, вещь, а не человек, не мой отец.

Я уже понимала, что именно он виновен в смерти моего отца, что всё было подстроено и рассчитано им, холодно, и без капли сожаления, но видеть доказательства всё равно было невыносимо больно.

Я пыталась дышать, пыталась думать, но мысли метались. Как жить дальше, зная, кто стоит за всей этой болью? И что я ничего, совершенно ничего не могу ему противостоять. Не могу ему отомстить.

Я схватила документы и унесла их в свою комнату, спрятала под кровать. И это было очень кстати, потому что на следующий день ко мне приехала моя мама.

Я впервые увидела её с момента моего исчезновения в день свадьбы. Смотрела на её постаревшее от переживаний лицо и подмечала изменения, которые с ней случились. Её длинные, красивые волосы были убраны в скромный пучок. Изысканное дорогое платье — всё ещё траурное. Лицо — бледнее, чем в моих воспоминаниях, а глаза стали как будто больше, и в них плясали чужие тени. Она выглядела растерянной.

Мне остро захотелось броситься к ней и обнять. Ведь все эти дни, которые я провела в тревоге и сомнениях насчёт моей беременности, мне так не хватало материнской руки!

Но я сдержалась. Произошло слишком многое, и я не знала, как она будет себя вести со мной. Можно ли доверять ей? Вряд ли…

— Я так волновалась за тебя, — сказала она почти шёпотом. — Это ведь он… тот мерзавец… он насильно увёз тебя, да?

— Единственный мерзавец, который насильно увёз меня, этот тот, который запер меня здесь, — ответила я тихо.

— Господи, Аврора, что ты натворила? — воскликнула мать, заламывая руки. — Значит, ты сама сбежала с ним… Зачем?

Я молча смотрела на неё, не отводя глаз. Её вопрос показался мне недостойным ответа. Конечно же, она сама прекрасно знает «зачем». Я не скрывала своей ненависти к браку.

Мать неуверенно шагнула ближе, словно боялась, что я её прогоню.

— Мне сказали, что ты плохо себя чувствуешь.

— Уже лучше, — холодно ответила я.

— Он беспокоится о тебе... Он… переживает.

Я усмехнулась. Переживает. Конечно.

— Он может дать тебе всё. Всё и даже больше! Если бы не он — нас бы уже не было, понимаешь? Он не чудовище, он просто… Он правда тебя любит.

— А я люблю Артура и хочу быть только с ним. С ним, а не со стариком, понимаешь?

Она качнула головой, будто не желая слышать.

— Он так о тебе заботился. Он всё сделал, чтобы мы выжили после... после твоего отца.

— После того, как он убил моего отца! — поправила я.

— Что ты несёшь? — воскликнула мама.

— Раньше это были только мои догадки. Но теперь у меня есть доказательства… Садись, я хочу показать тебе кое-что, — я жестом пригласила её присесть ко мне на кровать.

Она не хотела брать — в первую секунду отпрянула. Потом всё-таки взяла неуверенно, будто боялась обжечься. Глаза быстро побежали по строчкам.

— Где ты это взяла… откуда?

— В его кабинете. Я нашла обсуждение «решения проблемы». И имя этой проблемы — мой отец…

— Это… недостоверно, — прошептала она, пытаясь защититься от неудобной правды. — Может, подделка. Может, ты ошиблась…

— Я не ошиблась, — сказала я холодно. — Он называет отца «препятствием»!

— Этого не может быть. Он не мог. Он любил и уважал твоего отца. Они были друзьями…

— Он был его другом ровно до того момента, пока отец не стал мешать его планам.

Мать посмотрела на меня жалко, затравленно. Потом её взгляд снова устремился к бумагам, и слёзы выступили у неё на глазах.

Она закрыла рот ладонью, как будто хотела заглушить всхлип, который вырвался из груди.

— Не может быть! Он… он так помогал нам. Я думала…

Слова путались. Она судорожно искала оправдания. Испуганная женщина, которая отказывается верить в то, кто на самом деле держит её на поводке.

Она откинулась в кресло и провела пальцами по лицу. Слёзы текли, но она уже не пыталась их спрятать.

— Ты потеряла мужа, — сказала я. — И, если ты сейчас закроешь глаза на правду, мама — ты потеряешь и меня тоже.

И в этот момент, впервые за время нашего разговора, я увидела, как на её лице появилось что-то живое — боль, страх, понимание. Как будто хрупкая оболочка треснула и обнажила настоящее.

— Покажи мне остальное, — тихо попросила она.

Я кивнула и протянула ей.

Мать закусила губу. Глаза у неё потемнели. Она прижала бумаги к груди и прошептала:

— Я догадывалась… Но не хотела верить. Я боялась, Аврора. Боялась за нас. За тебя. За то, что он может с нами сделать…

Я смотрела на неё — и чувствовала, как внутри просыпается жалость. Я видела, как ей страшно и тяжело. Как она изо всех сил пытается удержать хрупкий мир, выстроенный из самообмана.

И мне не хотелось её судить. Мне хотелось, чтобы она помогла мне бороться.

Мать закрыла лицо ладонями и глубоко и часто задышала. Потом, немного успокоившись, медленно опустила руки и посмотрела мне прямо в глаза. В её взгляде мелькнула решимость, которой я давно не видела.

— Что ты хочешь сделать? — спросила она тихо. Голос стал ровнее, но руки всё ещё дрожали.

— Ещё не знаю. Но мне нужна твоя поддержка.

Мать посмотрела на документы, потом снова на меня. Наконец она опустила голову и тихо сказала:

— Я помогу.

Во мне вновь проснулось сильное желание её обнять. Я подошла ближе, а она медленно повернулась ко мне.

— Прости, — сказала она тихо. — Я